Воевода - Денис Старый

— Да хоть пять коней и пять мечей, если в Москве живые есть, — сказал Аким.

И даже не задумывался, что у него столько и нету.

— И чтобы люди эти были не теми, кто пришёл уже после сожжения города, — стал третейским судьёй спора боярин Коловрат.

— Это да, — было дело, уже обрадованные, вновь погрустнели Аким с Алексеем.

Посмурнел и Лихун. Он-то не знал, какие именно люди в Москве.

— Ну так вперёд, посмотрим! — выкрикнул Евпатий и ударил своими шпорами коня.

К троице присоединились ещё шесть десятков конных. Алексей так резво вёл своего коня, что остальные отстали от него чуть ли не на пять корпусов. Аким же, будучи куда более громоздким, как ни стегал своего скакуна плёткой, но выжать из животного невозможное не получалось.

Воины стремительно ворвались в сожжённую Москву. Разочарованию Алексея не было предела: он не увидел ни одного человека.

Остановил своего коня, угрожающе посмотрел на Лихуна.

— Сбрехал, пёс! — сквозь зубы и зло сказал Алексей.

— Да нечшо ты не узрел. Спрятались люди, вон там, трое, за очагом, — Лихун стал указывать рукой места, где попрятались испуганные москвичи. — И за церковью с десяток.

— Выходи, православные! Зла не учиним. Русичи мы! — с надеждой выкрикивал Аким.

Тут из завалов сожжённого сруба выскочил чумазый мальчишка лет шести. За ним следом устремилась женщина, также бывшая в саже, как и её сын.

Аким тут же плюхнулся на колени и стал истово креститься. Это была та самая женщина, которая не так давно вернула его к жизни, когда кузнец потерял всю свою семью в разорённой и сожжённой Рязани.

Женщина остановилась, посмотрела на Акима, закрыла лицо руками, разревелась… А потом бросилась к кузнецу, упала рядом с ним на колени и стала его целовать, измазывая сажей заплаканное лицо уже отчаявшегося мужчины.

Люди стали выходить. Очень быстро центральная площадь города преобразилась, наполнилась москвичами, собрание могло бы напоминать массовое вече. Лишь только с двумя разницами, одна из которых была очень существенная. Во-первых, большинство было всё же женщин и детей; во-вторых, считай, что и города-то не было. Всё сожжено, кроме трёх каменных церквей.

Между тем Евпатий Коловрат, всё же меньше в последнее время подверженный эмоциям, прохаживался вдоль крепостной стены или того, что от неё осталось. Он не мог понять, почему ордынцы, захватив город, или почти не взяли, или вовсе не прикоснулись ни к доспехам, ни к оружию.

Боярин вспомнил, как не перестающий удивлять его воевода Ратмир говорил, что монголы бывают очень суеверными. Если город крепко сопротивляется, то они могут назвать его злым и, разрушив, быстрее убегать из этого поселения, чтобы не обрушить на себя гнев русских богов или христианского Бога.

И суеверия у этого народа зачастую были куда как более сильны, чем жажда наживы.

Евпатий Коловрат покорил себя за то, что промелькнула мысль, что даже хорошо, что московские защитники в своём большинстве погибли и что оказали такое сопротивление, что напугали ордынцев. И теперь можно собрать всё это оружие, эти брони, вооружить даже не тысячу, а как бы не две с половиной тысячи ратников.

И тогда получалось, что вопрос встаёт только лишь в людях. Нужно найти тех смелых и жаждущих мести мужчин, которые возьмут это оружие, облачатся в эти брони, наполнятся правильным праведным гневом и будут рьяно сражаться за свою свободу, честь, достоинство, за память предков и за будущее детей.

— Ты за главного будешь? — к Евпатию, в сопровождении чуть более чем двух десятков ратников, каждый из которых был либо ранен, либо измазан в крови и саже, а также двух священников, подошёл молодой парень.

— Я, княже, — сказал Евпатий и поклонился в пояс.

Причём делал это не подобострастно и даже не отдавая дань узнанному им князю Владимиру Юрьевичу только лишь потому, что тот княжеского роду. По всему было видно, что молодой московский князь не отсиживался и не прятался. У него была отсечена по локоть рука. Он был также в крови, как и другие воины, но, скорее всего, не только в своей, но и в чужой. И вид… уставший, повидавший многое.

Коловрат сразу понял, что этот молодой князь сражался рядом со своими ратниками. И сражался достойно.

— Кто такие будете? И ты мне знаком, — явно превозмогая боль, пошатываясь, пытался грозно и величественно говорить Владимир Юрьевич. — Рязанским князем лето тому назад в Москву приезжал и стоял по правую руку от княжеского родича моего?

— Да, князь, это я был, — отвечал Коловрат.

Владимир Юрьевич пошатнулся, но два ратника, которые стояли позади него, подступили ближе: князь опёрся на них, тут же принимая ровное положение. Коловрат подумал, что перед ним было бы не так уж и обязательно держать лицо, выпрямляться и сопротивляться слабости и ранению. Но, между тем, молодой князь снискал ещё больше уважения у боярина.

— Расскажи теперь мне, что ты здесь делаешь, есть ли у тебя кров, еда, ратники? — потребовал московский князь.

Коловрат рассказал и о том, что с ним случилось, как оказался в общине Ратмира, и что произошло дальше. Московский князь и без того знал, как Евпатий сопротивлялся ордынцам и заставил даже Бату-хана развернуть свои орды против всего лишь двух тысяч русичей, которые шли в бой под рукой Евпатия Коловрата.

Но вот дальнейший рассказ князя и удивил, и в некотором роде обрадовал.

— Значит, у вас есть более шести сотен ратников и ещё, почитай, малая сотня генуэзских стрелков? — спросил князь. — И у меня сотня наберется. А коли узнают иные ратные, что смогли по моему приказу прорваться из града, еще больше станет.

— Так и есть, княже, — неохотно признался Коловрат.

Сейчас он ощущал ровным счётом то, что некогда и Ратмир. Ведь князь своей волей может приказать сделать то, что никак не было в планах. Скажет сейчас, чтобы отправились вслед ордынцам и ударили им в спину, когда те осаждают Владимир. И как в таком случае отказать?

— Не кручинься. Вижу я, что не понравилась бы тебе воля моя, кабы я сказал, бить ворога нынче. И не служишь ты мне, клятву не давал. Потому и неволить невмочно. Но из того, что ты мне поведал, из того, что вижу облачения на твоих, обряженных в ордынские брони, понял, что вы и бьёте ворога. Не