Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Не мертвецами. Не ими, нет.

Он глубоко вдохнул, привыкая к воздуху казармы, и потянулся за часами. Удалось поспать привычных сто двадцать минут, как по будильнику. В бессоннице были свои плюсы: все остальное время после отбоя Глеб мог отдать деталям предстоящего плана.

Главко его не сдал, вычеркнул из списка живых во всех отчетах. Глеб особо не обольщался, чекист по одной лишь доброте душевной и руки упавшему не подаст. Нет, он сохранил капитана как трофей, как заводного солдатика для своей игры.

И Глеба это устраивало. За себя он переживать разучился, так или иначе его придавит телами в могильнике, и однажды спасение не придет вслед за пробуждением. Но где-то там, в родном килоблоке, его ждали не только мертвецы – выше тринадцатого все еще были те, за кого стоило жить и сражаться. И только чекист мог вытащить их с опальных этажей.

Главко дал слово, и Глеб доверился этим ледяным глазам. Иного ему и не оставалось.

Он опустил босые ноги на холодный пол, стряхивая с себя остатки сонливости. Соседние койки пустовали: Дылда и Липкий так и не объявились. Поговаривали, они бросились вдогонку за каким-то сектантом и больше на связь не выходили, их потеряли даже операторы. Тел тоже не нашли.

Командир роты Котов ходил пресный, как тюбик биоконцентрата, пряча шею в широком вороте кителя. Потеря двух бойцов в полном обмундировании тянула на ЧП. В соседнем расположении дела обстояли еще хуже: по слухам, двое ликвидаторов отравились паленым спиртом в увале.

Котов тревожился зря, по шее ему давать, судя по всему, стало некому, с уходом чекиста на этажах начался форменный бардак.

Глеб, как был, босиком пошлепал к санузлу. Свет в казарме никогда не выключали полностью, утомленным после зачисток бойцам он не мешал.

– Первое Мая вызывает шестую группу, как слышно, прием!

Дверь с яркой надписью «ПОСТ СВЯЗИ. НЕ ВХОДИТЬ» оказалась приоткрыта – вопиющее нарушение Устава, на которое привыкли смотреть сквозь пальцы. В тесной каморке, загроможденной аппаратурой, дежурила вечная духота.

Вся «зелень» поначалу завидует связистам, которым не нужно грести слизь и отстреливаться от тварей. Сиди себе, сухарь посасывай да бубни в микрофон. На деле же связистам приходится регулярно координировать действия сразу нескольких оперативных групп, принимать отчеты, отслеживать сигналы с табло, согласовывать приказы с руководством или вовсе c ЧК, вызывать при необходимости Службу быта, попутно сражаясь с то и дело барахлящей техникой и помехами, жрущими сигнал среди бетонных перекрытий. Но хуже всего – быть под неусыпным контролем оператора.

Связисты выгорают первыми. Если не отправить их на рядовые зачистки, через пару-тройку циклов от частых процедур и подключений они совсем разучатся решать самостоятельно, пожрать не смогут без команды.

– …ваши со сто сорок четвертого по сто сорок шестой, блоки «Г» и «Р». И еще на вас сто тридцать первый, есть сообщения о новых банках со слизью в коридорах, надо проверить. Как поняли, прием!

Глеб оглянулся, нет ли поблизости дежурного, и прильнул к узкому дверному зазору, но смог рассмотреть лишь провода на полу, край стола с пепельницей и с полдюжины пластиковых ручек и переключателей на звуковой панели. Ничего из того, что его действительно интересовало.

На каждом посту связи во всю стену висело табло, подключенное к системам оповещения на подконтрольных этажах. Цветовые индикаторы показывали, где сейчас бушует Самосбор, а где он закончился и куда пора отправлять отряд. В расположении Глеба операторской на таком табло не было, о необходимости ее зачищать сообщали напрямую операторы, и, разумеется, он не тешил себя надеждой, что здесь будет иначе. Но взглянуть все равно хотелось.

Впрочем, это могло подождать.

В туалете, прислонившись к умывальникам, курили старшина с ефрейтором. Покосились хмуро, но ничего не сказали. Как Глеб выписался из санчасти, гонять его стали меньше, занятые новым пополнением, да и сержанта не поняли бы, продолжи он наседать.

Пока Глеб выцеливал струей дырку в полу, «старики» чесали языками.

– Так с чего ты взял, что бабы там? – спрашивал Чугун.

– Да я тебе говорю, сто процентов! Сразу, знаешь, таких представляю… юбочки карандашиком, выше колен, ножки стройные, туфельки черные от лака блестят. И сами такие все строгие…

– Ага, а там мужики пузатые сидят, пердят и потные катышки из пупка катают…

– Ой, ну тебя на хер! Тебе бы всю лафу обосрать.

Глеб не сдержал улыбки. Сколько помнил себя на службе, ликвидаторы всегда строили догадки – кто водит их по этажам? Каждую безумнее предыдущей. Что ж, у него был для них ответ.

Голоса операторов безлики, а если кто-то начинает слышать их лучше, то вскоре выходит из процедурной тупее автоматного приклада. Так случилось и с Приветпарни.

Сержант, пожевывая папиросу, долго следил, как Глеб без спешки моет руки, и не сдержался, подцепил:

– А ты все лыбишься. Хер свой получше рассмотрел, так смеяться захотелось?

Старшина, чья кличка, если она и существовала, осталась вместе с фамилией для всех забытой где-то на полу процедурной, не всегда был таким. Это сейчас он на хорошем счету у командования и авторитет среди бойцов, строит из себя грубого вояку да поборника воспитательного рукоприкладства, но Глеб-то знал, что пальцы его, столь привычные к рукояти Ералаша и спусковому крючку, – пальцы пианиста.

Играл будущий старшина в Залах Культуры для трудовых коллективов, аккомпанировал на праздниках и детских утренниках и даже открывал гимнами политсобрания. Как-то раз один из певцов его коллектива, пока никто не слышит, решил поделиться свежесочиненным ироничным четверостишием с «агрессивно-политическим подтекстом», как потом написали в его личном деле. А пианист возьми да подыграй. На ходу подобрал простенький мотивчик: всего несколько нот, всего десять касаний к клавишам.

Эти десять касаний и определили его дальнейшую судьбу.

Что стало с певцом, история умалчивает, – явно ничего хорошего, а вот потенциал пианиста Главко разглядел. Корпусу как раз не хватало людей.

А знал об этом Глеб потому, что старшина был в его списке.

– Мама твоя после моего хера тоже довольная улыбалась.

Двое на одного, сержант и ефрейтор – лучшие бойцы своего взвода. Рядовому Гарину в честной схватке не дали бы и шанса, капитан Самойлов имел бы немногим больше. Но ему выпала секунда, пока они переваривают услышанное, пока пытаются сообразить, с каких это пор вчерашний новобранец вдруг обрел бессмертие.

Секунда – этого вполне достаточно.

Захват с подсечкой, и вот уже ефрейтор летит лбом в умывальник. Башка у него и впрямь чугунная, пожелтевшую