Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

– Сука ты, Олег. Гнилой человек. Ты подумал… Ты и правда решил, что мы ее вскрыли?

– Ничего я не подумал. Я спрашиваю.

– С твоей подачи я со многими полезными людьми дела веду, и с хирургами, кому по масти такую операцию провести, тоже. Никто из них о той железке не слышал. Гаденыш говорил, то не местный был. Ну, мы его все равно разыскали в соседнем килоблоке, да и не хирург это оказался, так, фраер залетный. Железку он не ставил, перепродать собирался.

– А шов у матери откуда?

– Так гаденыш сам ее порезал, а потом и зашил! Так запугал, что она внатуре поверила, будто у нее операция была. Она бы любые его слова подтвердила.

– Ерунда какая-то выходит, – задумчиво промычал Олег Сергеевич. – Положим, он решил на двух стульях усидеть, сразу с обоих барыг навар стрясти. Положим, знал, что матерью сможет на сердце тебе надавить. Но ты все равно его за косяк отрабатывать заставил. Сколько же тот фраер ему должен был предложить, чтобы оно того стоило?

– Сердце у меня, может, и мягкое, да вот здесь… – раздался глухой стук, и Олегу Сергеевичу живо представилось, как Багдасар колотит себя костяшками по лбу, – сплошной металл. И не таких прошибал. Если бы он за талоны подставился, понимаешь… А то за болт.

– Болт?

Чекист решил, что ему послышалось.

– Ну ты что, сообщений в Гнилаче не видел? «Член плюс десять сантиметров!» Вот он и повелся.

Смеялся Олег Сергеевич беззвучно, в себя. Выдохнул, когда заболела диафрагма, и постарался вернуть голосу прежние интонации.

– Но ты же железку обратно получил? И все равно почему-то решил с дурачка три шкуры драть.

– Он матерью прикрылся, Олег, матерью! На болт променял. Не по понятиям это… не по совести даже. За такое он бы у меня до конца своих смен отрабатывал. Вот он в Корпус и свалил, как я ему предъяву выкатил.

– Погоди, так а фраер тот надул его в итоге или все же докинул сантиметров?

– А вот сейчас и увидим.

Компарт поднялся по лестнице и встал прямо под лампочкой, щурясь в окружающую темноту. Последние двадцать этажей ему пришлось топать пешком, и пот оставил грязные дорожки на его щеках, а на спецовке под мышками расползлись темные пятна.

Багдасар отделился от стены, Олег Сергеевич понял это только по движению воздуха рядом, грузный барыга умел перемещаться совершенно бесшумно.

– Баг… Багдасар Иван-ныч… – выкашлял враз побледневший Компарт, когда тьма перед ним выпустила из себя высокую фигуру.

– Гляди-ка, дорогой, вспомнил! – Багдасар довольно пригладил бороду. – Прия-а-атно. Долго жить буду!

Компарт пятился на полусогнутых, мелко и часто кивая.

Олег Сергеевич уже натянул противогаз – еще не хватало, чтобы шестерка его узнал, – и ступил в круг света.

– Передать нужно будет это. – Он показал бутылочку из темного стекла.

Найти тару подходящей формы и размера оказалось сложнее, чем они думали, зато сюда уместилась почти треть препарата, который Гаврила через своих подельников достал с первого этажа.

– Ты держать будешь или… – спросил чекиста Багдасар.

– Я подержу.

– За-зачем держать, не надо держать… – Глаза Компарта, и без того широкие от испуга, стали совсем безумными. Взгляд его теннисным шариком метался между взмокшей лысиной барыги и черным противогазом, пока не упал на банку вазелина, возникшую из кармана Олега Сергеевича. – Я изоленту взял! Давайте изолентой к ноге, как в прошлый раз? Ну давайте, а?!

– Э, нет, дорогой, – протянул Багдасар, до локтя натягивая резиновую перчатку. – Скидай штаны, власть переменилась. Попу мыл?

На проходной Корпуса знакомых санитаров досматривали с ленцой, и нехитрую контрабанду, вроде пакета с бумагами, протащить не составляло труда. А вот бутылка, оттягивающая спецовку, могла вызвать подозрения. Такие риски себе никто бы не позволил.

С того момента, как Компарт ступил на семьсот двадцатый этаж, бежать ему было уже поздно, но он все равно попытался. Рванул к лестнице и проиграл чекисту в проворстве. Тот успел и стекло на пол поставить – аккуратно, чтоб не разбить, – и одним прыжком настигнуть беглеца за два шага до первой ступеньки, согнуть под прямым углом.

– Ну и работка у нас, а? – вздохнул Багдасар, поднимая склянки. – Хотя тебе, пожалуй, не привыкать.

– Давай живее, – процедил Олег Сергеевич.

Компарт быстро сообразил, что в захвате у чекиста трепыхаться бесполезно, а потому безропотно ждал своей участи, зажмурившись.

– Спешка тут только повредит. – Багдасар дружелюбно хлопнул его по спине. – Ох, позор на мои седины… Это что получается, мы сейчас коммунистическую партию прямо в жо… Ладно, молчу-молчу, не зыркай ты так. Эй, гаденыш, ты тоже расслабься. Это операция необходимая, но несложная, как свечку поставить. Расскажи пока лучше, может, матери что хочешь передать?..

VI

Сны у Глеба были серыми, рваными, как половая тряпка. В их драных лоскутах ему виделись искалеченные фигуры с противогазами вместо лиц, собственный оскал в тусклом зеркале, закопченные ванны с детскими костями на дне. И запах. Запах в его снах оставался неизменным.

Когда спятившие от слизи операторы устроили резню в его килоблоке, стало некуда складывать тела: ближайший крематорий находился за пределами изолированных этажей. Под могильник отвели тринадцатый. Мертвых растащили по некогда жилым ячейкам и надежно заперли гермы, чтобы очередной Самосбор не превратил груду разлагающейся плоти в нечто пострашнее.

Глеб принимал участие во всех ходках, от первого тела до последнего. Запомнил каждое лицо. За циклы службы капитан ликвидационного Корпуса навидался немало, сердце его огрубело достаточно, чтобы не трепетать лишний раз из-за смерти кого-нибудь из гражданских. Но ни одна процедура, ни один гипнофильм не смогли бы вычеркнуть из его памяти тринадцатый этаж.

Их было слишком много.

Самых тяжелых размещали снизу, поэтому детей укладывали прямо поверх родителей. Пропитанная кровью одежда, высыхая, превращалась в твердую наждачку. Когда комната заполнялась настолько, что в ней становилось неудобно сваливать тела, в общую груду забрасывали оторванные конечности и переходили к следующей.

Раз за разом возвращаясь на тринадцатый, Глеб думал, что здесь, должно быть, невозможно дышать. Фильтры его противогаза не пропускали запахов, но он не мог не думать.

И однажды гнилостный смрад до него добрался.

За следующие несколько смен он лично отнес в могильник еще четверых – своих сослуживцев. Трое застрелились, один повесился. Наверняка они забылись и позволили себе подумать о чем-то другом, кроме запаха. Например, чьи пули рвали гражданских на том распределителе.

А еще спустя смену его отряд нашел операторские и общих врагов, которых можно сжечь.

…Глеб рывком сел на койке, намочаливая кулаком нос. Ты в казарме, твердил он