Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Пока Глеб орудовал граблями, остальные новобранцы расстилали черные мешки, собирали гильзы, выковыривали пули из стен и убитого огневым отрядом «мяса». Все, что они пропустят, потом отыщут местные мальчишки, будут таскать с собой, как талисман, на веревочке или сдадут на переплавку за сладкий сухарик.

Закончить здесь, погрузить баки со слизью в лифт и отвезти на ферму для деактивации. Тварей за крюки и в мешок, оттащить в крематорий – их прах пойдет на удобрения. После двигать на следующую зачистку.

Глеб вполуха слушал, как бойцы обсуждают их первую в жизни процедуру. Вчера он вместе со всеми лежал на холодном полу – интересно, специально ли он там такой холодный, чтобы бодрить тела, выжатые тяжелой сменой? – но трясло его совсем не от ледяной плитки под лопатками. Старшина прохаживался между рядами, проверяя, у всех ли открыты глаза. Перед экранами это важно только в первые секунды, потом ни пошевелиться, ни зажмуриться уже не выйдет.

Глеб налег на грабли, в приступе слепой злобы вдавил их в пол, рискуя погнуть зубья. Собственная улыбка под противогазом причиняла боль, горчила резиной. Челюсть свело, щипали треснувшие уголки губ, но остановиться он не мог…

Операторы пока к нему не подключались. Может, одной процедуры мало, чтобы снова размягчить его мозг, может, не подвернулось повода. А может, он попросту не заметил их присутствия.

Главко лучше бы поторопиться, если он не хочет, чтобы его единственный диверсант забыл, зачем вновь надел кевлар.

– Эй, Лыба! – позвал его один из новобранцев. – А ты как думаешь, что они нам показывают?

Глеб расслабил хватку и, медленно выныривая из тревожного транса, приставил грабли к стене. В очередной раз порадовался, что выражения его лица не видно за противогазом.

«Гипнофильм» – так это называлось, но выяснил он это, только когда стал командиром роты. И больше ничего.

– Промывка это такая. Для мозгов.

– А я думал, промывка – это наш политрук! – хохотнули в ответ.

Глеб оглянулся. Командиром группы обычно ставили рядового поопытней, но сейчас он куда-то запропастился: решил, похоже, перекурить за мусоропроводом, отлить или даже покемарить с четверть часика.

– А вы не слышали, что старшие болтают? – понизил голос Глеб.

Дылда и Липкий – за прозвища им следовало благодарить старшину – бросили упаковывать тварь и выжидающе замолчали.

– Служил тут один рядовой по кличке Приветпарни, – продолжил Глеб, приближаясь к ним мягким шагом. – Он когда в расположение попал, в первую же смену двинул со всеми знакомиться и лясы точить, широкая душа. Привет, парни, я здесь новенький! И неплохо служил, боевых товарищей не раз выручал, с командованием был на короткой ноге, к сержантским лычкам, в общем, топал уверенно. А как-то после очередной промывки словно переклинило его. Выходит из процедурной и говорит: «Привет, парни, я здесь новенький». Как и не было последних циклов. Главное, все навыки при нем… да что там, Устав на зубок! А сослуживцев не узнавал. И всякий раз, стоило ему полежать под экранами, повторялось по новой. Привет, парни, я здесь новенький!

Он слышал, как тяжело и прерывисто они дышат, потея в своих противогазах. Наматывал их внимание на палец, словно нить.

– Правда, что ли?

Он не стал рассказывать, что Приветпарни на самом деле служил в его роте много циклов назад и что на одной из зачисток пустил себе в подбородок пулю из Ералаша. Не сознался капитан Самойлов и в том, как перед личным составом по прямому распоряжению ЧК выдал инцидент за «несоблюдение техники безопасности в обращении с огнестрелом».

«Во избежание пересудов», – объяснили ему.

– Лучше подумайте над тем, много ли вы видели дембелей? Нас или какая-нибудь тварь на этажах задерет, или экранами всю черепушку выжжет…

– Так вон старшина наш одной ногой в запасе, уже и белые аксельбанты приготовил…

Знал Глеб такие увольнения в запас, когда-то аксельбанты были и у него: из шнурков до того накрахмаленных, что отказывались гнуться, и с медными наконечниками в форме противогазов. Ефрейтор Самойлов нарадоваться на них не мог. Проводы организовали короткие, но шумные, трубача откуда-то притащили, а командование сделало вид, что не заметило припасенную бутыль с самогоном.

А потом его перевели в другую часть. Обещали только на время, пока людей не хватает и Самосборы частят. Чтобы окончательно вымыть из его головы воспоминания о «дембеле», хватило нескольких процедур.

– Нет, а на гражданке вы хоть одного встречали? – улыбка просочилась ядом в его слова.

– Ну, э-э-э…

– Ребят, а подите сюда! – позвал с другого конца коридора Антон. То ли у старшины на нем отказала фантазия, то ли рядовым он был столь невзрачным, что прозвища пока не заслужил. – Оно, кажись, живое, – сказал он, когда подошли остальные, и для наглядности потыкал ножом распластанную перед ним тушу.

Откуда-то из глубины туши поднялся глухой рык.

– Недобитыш… – выдавил Глеб, поудобнее перехватывая грабли.

И не успел ничего добавить.

Тварь подскочила на месте – тугое переплетение мышц на шести суставчатых лапах – и накрыла Антона своей тенью. Он не издал ни звука, лишь бешено мотал головой, когда лапы пригвоздили его к полу и в одно движение с хрустом разорвали кевларовую ткань и грудную клетку за ней. Разлетелись в стороны осколки ребер, открывая вид на склизкие округлости сердца и легких, на все оттенки красного, собранные в человеке.

Дылда взвизгнул и прильнул к герме чьей-то жилой ячейки. Липкий с Глебом попятились, выставив грабли перед собой.

– Зовите старшего, бегом! – рявкнул Глеб, но его никто не услышал.

Табельный Токарь был только у командира группы. Как и рация.

Тварь наступала, перебирая костлявыми конечностями, цокая когтями по бетону. Голова ее не имела скальпа, и обнаженный череп выглядел неестественно серым в электрическом свете ламп. Нижняя челюсть поползла вниз, растягивая узкую пасть на добрый метр. Тьма глотки, казалось, уводит куда глубже, чем трубы мусоропровода.

Двигалась тварь как-то ломано, непривычно глазу: то заторможенно, то, в следующую секунду, пугающе быстро. Каждая ее лапа, обтянутая желтушной кожей с черными узелками сосудов, будто крепилась на плохо смазанных шарнирах.

Глеб отбил два удара такой силы, что те чуть не вышибли грабли у него из рук, отозвались вибрирующей болью в запястьях. Черенок кашлянул сухо, но выдержал. Липкий не успел среагировать, когда лапы вцепились ему в сапоги, встряхнули за ноги, стукнув его об пол, как мешок с громыхающими костями, и отшвырнули к стене.

Уклонившись от серповидных когтей, Глеб размахнулся и, с поворотом корпуса отдавая всю накопленную под комбинезоном, как под оболочкой батарейки, энергию тела, вогнал грабли в гибкую шею рядом с челюстью. Дернул