Алагёз - taramans

— Мои грехи — это мои грехи. И только! Но я не святой отец, чтобы отпускать грехи ветреным женщинам.

Кащеева хихикнула:

— Как ты сказал, а? Помниться, лет десять… Нет, побольше! Лет пятнадцать назад, да! Была я в гостях у одной своей приятельницы, в поместье. А там у них такой батюшка молодой был, в церкви. Забавный такой, все смущался меня. Но ведь уже тогда я была… М-да… Если что поставила себе целью — непременно добивалась! Ну вот… и напросилась к нему на исповедь и отпущение грехов.

— Так вы что — прямо в церкви? — опешил гусар.

— Ну вот еще, до этого я все же не дошла! И уж тем более тогда, будучи двадцатилетней, молоденькой женщиной, — возмутилась Кащеева, — Нет, конечно! Там у них красиво так было: рощи березовые, живописная речка, пруд с кувшинками… Вот…

— Ну и как? — усмехнулся Юрий, — Стоило оно того?

Агнесса притворно вздохнула:

— Сейчас я понимаю, что — нет, не стоило. Неопытен оказался тот попик, хоть и был женат уже. Ничего интересного, в общем. А тогда… Мне льстила очередная победа и не над каким-нибудь поручиком или там — капитаном, что было бы вполне обыденно, а над священником, пусть и молоденьким.

— А что с ним потом стало? — заинтересовался подпоручик.

Кащеева пожала красивыми обнаженными плечами, хмыкнула:

— А я — знаю? Я уехала через несколько дней и после этого в том поместье более не бывала…

— Н-да уж… «О, женщины! Вам имя — вероломство!», — засмеялся гусар.

— На том и стоим! — кивнула Агнесса и тоже расхохоталась.

А вечер меж тем продолжался…

Глава 12

В следующий танец он повел Машу, племянницу Кащеевой. Молодая женщина была изрядно смущена и в первые мгновения глаз не поднимала.

— Мон бель! Чем вы так смущены? — обратился к даме подпоручик.

Сам он с удовольствием отметил, что тело Плещеева вполне умело ведет женщину и промашек в фигурах не допускает.

Маша вздохнула, как будто набралась смелости, и подняв взор, укоризненно произнесла:

— Танцуя с тетушкой, господин гусар, вы вели себя… Даже посторонним было заметно, что вас связывает что-то большее, чем простая галантность во время танца.

— Вы хотите сказать, что было заметно, что мы любовники? — чуть улыбнулся Юрий.

— Именно! — фыркнула дама.

— И что из этого?

— Как что? — опешила партнерша, — Но это же… Это же… Бесстыдно! Не так ли? — с видом обвинителя уставилась на него женщина.

— Что есть стыд, мон ами? И какое нам дело до посторонних? Пусть их. Злые языки были и будут всегда, а жизнь, и тем более молодость — так коротки…

Машенька усмехнулась:

— Я бы не назвала тетушку молоденькой.

— Ну-у-у… она очень интересная дама. Посмотрите, как она жива и искрометна!

Кащеева крутилась неподалеку в танце с каким-то малознакомым офицером.

Маша кинула взгляд на веселящуюся родственницу:

— Да-да, весела и искрометна. А еще… Еще она мне рассказывала, каков вы в роли «махателя».

— М-да? Надеюсь — только хорошее? — самодовольно усмехнулся гусар, — Как меня характеризовала ваша тетя?

Маша мельком взглянула на него и вновь отвела взгляд:

— Мужчинам, господин подпоручик, не пристало напрашиваться на комплемент! Но… Да, тетушка была в восторге. Мне, право, неловко, но она, буквально захлебываясь, рассказывала…

— Прямо во всех подробностях? — удивился Плещеев.

— Мы с тетушкой — хорошие подруги. Потому — да, в подробностях. Иногда даже — чересчур…

— Признайся, мон ами… Хотелось бы попробовать, да? — подпоручик интимно склонился над невысокой женщиной.

— Вы несносны, господин гусар! — щечки ее порозовели, но возмущение казалось дежурным, — И почему это вы перешли на «ты»?

— Ну к чему эти ненужные условности, мон шер? — хмыкнул Плещеев.

Маша помолчала в танце, но потом, как будто нехотя, признала:

— И… Да, хотелось бы. Попробовать, как вы нахально спросили. Но мы уезжаем послезавтра, потому… Никак не выйдет!

— Но почему же? Ведь у тебя впереди еще две ночи! — подмигнул он женщине.

«Вышло, похоже, довольно похабно!».

— Подпоручик! Вы… Вы просто — нахал! — вот теперь возмущение ее было искренним.

— На том стоим, душечка! На том стоим! — кивнул Юрий, — Как вы сами можете видеть: я гусар! А это что значит? Это значит: натиск, напор, нахальство. Как на войне, так и в мирной жизни. В общении с женщинами — тоже же самое. Ибо… Ибо кто может знать — где и когда найдет меня пуля абрека или его острая шашка?

— Сдается мне, что ваш модус операнди… Служебный, я имею сейчас в виду! Полностью совпадает с вашим внутренним миром, с вашим характером.

— Не буду спорить. Да-с… Способы ведения боевых действий здесь полностью совпали с моим мироощущением. Живи быстро, умри достойно! — подпоручик, конечно, в изрядной степени рисовался, но сейчас, в этот самый момент, и сам был убежден, что жить нужно именно так и никак иначе, — Как абсолютно верно сказал один француз: «Гусар, не убитый до тридцати лет, не гусар, а дерьмо!».

— Да-да… — задумчиво произнесла Маша, — Я наслышана местных сплетен, касаемо ваших похождений. Как в горах, так и здесь, в Пятигорске…

— Так и живем, моя дорогая, так и живем. Согласитесь, ведь так лучше, чем коптить безвестно и также безвестно помереть в своей постели от какого-нибудь коклюша! — Плещеева несло, он иногда и сам понимал это, но остановится не мог.

После нескольких танцев Плещеев решил сделать перерыв на перекус с выпивкой и перекур. Но не успел он насладиться ароматом и вкусом отличного турецкого табака, выйдя на террасу, как сзади послышалось негромкое:

— А вы, Юрий Александрович, сегодня в ударе, не так ли?

Подпоручик усмехнулся и поворачиваясь, ответил:

— Ну а что делать, Софья Павловна? Что делать? Получив сногсшибательную, неожиданную и весьма коварную отставку от предмета своей страсти, что было делать бедному гусару? Только искать утешения в объятиях других дам.

— Не очень-то вы похожи на разбитого горем несчастливого воздыхателя…

«Нет, все же она — хороша, чертовка! Вот ни отнять, ни прибавить! Ах, лиса, лиса… Что же ты так?».

Софья, в светло-голубом платье, с открытыми плечами и довольно смелым декольте, смотрелась очень и очень привлекательно.

«Х-м-м… а светло-зеленый цвет лучше подошел бы к ее рыжим волосам!».

— Это все внешнее, Софья… Павловна. Только внешнее. А, смею спросить, где же ваш… х-м-м… сердечный друг? Почему не стережет такую красоту? Ведь уведут, как есть уведут прямо из-под длинного уланского носа!

Красавица усмехнулась, но как-то грустно:

— А может красота, как вы выразились, и сама не прочь, чтобы