Книга вины - Кэтрин Чиджи

и исчезала, дама в розовато-лиловых шелках шуршала в изножье моей кровати и тянулась к руке своей дочери Марты Эмили, выцветшей до бурого цвета вышивки в углу. Когда я попытался сесть, джентльмен – отец – мягко положил руку мне на голову и сказал: Vérité Sans Peur. Время от времени появлялась Утренняя мама с таблетками и давала мне по три за раз, по шесть за раз, я не мог понять, я просто глотал, когда она велела глотать, и старался вести себя подобающим образом. Ночная мама тоже навестила меня однажды, средь бела дня, наклонилась ко мне через кушетку – которая больше не была сделана из колючих кубиков – и прошептала: Я не могу остаться, у меня мало времени, я должна была сказать раньше, но я испугалась и никогда себе этого не прощу, а вы должны сделать все возможное, чтобы попасть в семью, вы должны вести себя безупречно, один неверный шаг – и все, Маргейт – это не Маргейт, ни в коем случае не уезжайте в Маргейт, ты понимаешь меня, скажи, что понимаешь меня. Она поцеловала меня в лоб, и я ощутил запах ее крема для лица, свежий, прохладный и восковой, а потом почувствовал, как она сунула руку под одеяло и вложила что-то в мою ладонь, что-то бумажное, письмо или деньги, я не знал.

Иногда я приходил в сознание в спальне, в одной из заброшенных спален на первом этаже, где на плинтусе были нацарапаны старые инициалы братьев Картер или Коннор: ТК, ЛК, ПК 17.05.75. Я пытался встать, но меня слишком крепко спеленали полосатым одеялом, я был слабее новорожденного, и голова была набита перьями и камнями. Я слышал, как доктор Роуч где-то поблизости разговаривает с Утренней мамой, говоря ей, что это вопреки всем правилам, не говоря уже о риске, и она отвечала: Эдит Сондерс рисковала. Все ваши ученые рисковали. Боже мой, даже Йозеф Менгеле рисковал! И посмотрите, каких чудес вы достигли. Маленькие лапки топочут по моей груди, маленький язычок лижет мочку моего уха. Не зазнавайся, – сказал доктор Роуч. – Помни, кто ты на самом деле. И я не знал наверняка, кого он имеет в виду – меня, или Утреннюю маму, или Синтию, или кого-то совсем другого, и я услышал, как его машина проползла мимо окна, и увидел, как серебристый ягуар на капоте вырастает в натуральную величину и поднимается на дыбы, готовый к прыжку. Мои братья приходили и уходили, рассказывая мне о периоде упадка Рима: как женщины носили китайские шелка и индийские бриллианты, жемчуга и рубины, как персики и абрикосы доставляли к ним на стол за огромные деньги, как национальный характер начал разлагаться, – и впервые в жизни я не мог отличить Уильяма от Лоуренса. Кто-то из них ткнул в меня рогом, который я нашел на прогулке. Ничего не чувствует, – сказал он. Пойду пройдусь, – сказал другой. – Может быть, вернусь не скоро. А потом его унесла метель.

* * *

Постепенно мир вернулся ко мне, а я к нему. Когда я окреп настолько, что мог стоять на ногах, Утренняя мама налила мне чудесную теплую ванну. Когда я в последний раз мылся, по-настоящему мылся? Я помнил, как матери откидывали одеяло, расстегивали мою пижаму, обтирали меня с головы до пят влажным полотенцем, но теперь мне не терпелось окунуться в воду, шелковистую и глубокую.

– Держись за меня, – сказала Утренняя мама, когда я опустил одну ногу в ванну. – Ты все еще очень слабый. Вот так. Теперь вторую. И садимся.

Мои ноги под водой казались такими бледными и тощими, ступни – костлявее обычного. Несколько секунд я сидел неподвижно, пока не убедился, что голова не кружится.

– Ночная мама говорила, что ты, возможно, однажды нас перепутала, – сказал я. – Когда мы были совсем маленькими, еще до того, как запомнили свои имена. Ты собиралась нас искупать в порядке очередности, но тут Лоуренс ударился головой, а мы с Уильямом так вертелись, что могли поменяться местами.

– В последнее время Ночная мама говорит очень странные вещи. – Она натерла мочалку бледно-зеленым мылом и стала мыть мне спину. – В любом случае, хорошо, что тебе стало лучше, потому что министр хочет в ближайшее время прислать съемочную группу, чтобы снять про вас фильм.

– Съемочную команду? Чтобы снять фильм?

– Да, и найти вам семьи. – Утренняя мама смыла пену с моей спины. – А ведь маленькими вы любили мыться. Вы смеялись и брызгались, я в итоге была вся насквозь мокрая, но я не возражала.

Она подняла мою руку, чтобы потереть ее, и рука ощущалась неповоротливой и тяжелой, не совсем моей.

– Буль-буль-буль, карасики. Как будто я снова купаю своего малыша.

– Я помню, – сказал я. – Ты напевала нам эту песенку.

– Правда? Какой ты умный мальчик – вы ведь тогда были совсем крошками. И что там дальше?

– Буль-буль-буль, карасики, моемся мы в тазике, рядом лягушата, рыбки и утята.

Она рассмеялась и сказала, что да, да, именно так.

Забавно, какие воспоминания иногда всплывают в голове.

* * *

Лоуренс сказал, что мне стало лучше, потому что лекарство подействовало на Заразу, а Уильям, который больше не мог спускать таблетки в унитаз, сказал, что мне стало лучше, потому что теперь мне опять дают по одной штуке в день. Я не знал, чему верить. Я хотел поговорить с Ночной мамой, спросить ее о таблетках, о бумажке, вложенной мне в руку, когда я болел, – я так и не смог ее потом найти – и о том, что она имела в виду под Маргейт – это не Маргейт. Но я не видел ее с тех пор, как выздоровел, ее смена начиналась в девять вечера, как только выключали свет, и, хотя бессонница вернулась, я не осмеливался прокрасться в верхнюю гостиную, чтобы посидеть с ней, пока она читает мне “Улисса”. Я даже не осмеливался ходить туда в свободное время, чтобы почитать книгу самому, как бы мне этого ни хотелось. Один неверный шаг – и все, – сказала она, и я слышал отчаяние в ее голосе.

Уильям и Лоуренс только посмеялись надо мной, когда я рассказал им о ее странном визите.

– Проделки мозга, вот и все, – сказал Лоуренс.

– Винсент рехнулся! – Уильям прыгал вокруг и кривлялся. – Он чокнутый! Он псих!

– Да нет же, – пытался возразить я, но он ухмыльнулся и придвинулся так близко, что его лицо перед моим носом расплылось.

– Чокнутый! Псих! – заорал он.

– Ты думал, что игровая сделана из колючих кубиков, – напомнил мне Лоуренс.

Тут мои братья