Интерференция - Сью Бёрк

– Мне тоже неспокойно. И я попрошу тебя кое-что для меня сделать. У землян в мозгу есть маленькое устройство, и лишние устройства лежат в их медицинских запасах. Ты возьмешь одно для меня – но так, чтобы они не узнали.

Он крепче стиснул мои руки – крепко, почти до боли. Это было неожиданно. Обычно он всегда был самым спокойным в любом случае.

– Я знаю, чего ты хочешь. Земные врачи пытаются рассказать о них мирянским докторам. Как всегда, они друг с другом не соглашаются.

«Это множество разногласий утомляет».

– Мне сказали, что земляне отказываются передать нам эту технологию.

– Они говорят, что нам не понять, слишком сложно, и у них нет лекарства, чтобы дать его человекам, ошибка разрушит разум. Они говорят, такое бывает даже на Земле. Передача стекловарам даже не обсуждается. Они эгоистичные и заносчивые. Они не могут поделиться лекарствами, привезли из дома мало.

– Они не подозревают о Стивленде?

– Они вообще с трудом верят, что я могу думать. Растения? Смешно.

– Ты доверяешь землянам?

– Не доверяю, но всем по разным причинам. Каждый глуп по-своему.

«Злой умысел?»

– Друг против друга. Против нас – разве можно злоумышлять против ребенка? Нас считают детьми. Но мы их всегда интересуем. Я, потому что я рядом. Они берут пробы, словно кусачие мотыльки, кровь и плоть, и даже мочу и кал. Спрашивают, что я ем, как я дышу, как вижу. Утомляет, повторяю. А теперь мне надо идти. В больнице многие в тяжелом состоянии и нуждаются в постоянной заботе. Приходи скоро, у меня будет нейротрансмиттер. Возможно, он для Стивленда?

– Да.

«Хорошо. Он – безопасность».

Царап погладил младенца и снова кивнул Цвику. Я ласково с ним попрощалась и смотрела, как он возвращается с ведром в каждой руке. Он не испытывает доверия к землянам и хочет быть в безопасности от них – и он мудрый. Злоумышлять против ребенка? Он такого вообразить не может, а я уже двадцать дней жарко злоумышляю.

Трещотка снова завозилась. Если она проснется, мы сможем поиграть – нет, она сможет поиграть с Цвиком. Ему это будет приятно – и, может, он вообще не заметит, насколько мне не хочется иметь с ней дело. Я сняла с него корзину и поставила на землю.

– Трещотка, ты можешь поиграть с Цвиком. Хочешь поиграть, Цвик?

Я не знала, что этот младенец способен понять. В этом возрасте работник или основной мало что понимают: возможно, только имена, – но матери учатся быстрее. Гораздо быстрее.

Цвик приготовился бежать. «Вперед!» – пыхнул он.

«Вперед!» – повторила она и погналась за ним между домами.

Пока я за ними наблюдала, я почуяла приближение матери Забавы, еще не видя ее: сернистый запах ядовитого плода. Она помахала Трещотке. Мы поздоровались друг с другом, но не соприкасаясь руками. Мы не прикасались друг к другу с того момента, как у нее появился собственный запах. Я выставила ее из дома – мою собственную дочь – при первом же душке – меньше года назад. Это было инстинктивно – и когда я захлопнула дверь, то упала на пол в глубоком горе. Зная, что она чувствует горе, и недоумение, и нечто еще худшее. Одиночество.

Так бывает у всех матерей. Когда-то и меня тоже отправили прочь, отвергли. Для меня был приготовлен дом – но пустой. Вместо этого я пошла в столовую и поделилась с друзьями-человеками, а те меня поздравили. Они не понимали. Человеки не способны понять.

Той ночью я пошла домой и спала одна. Одна, сезон за сезоном, ночь за ночью. Моя собственная мать и ее работники и основные приветствовали меня издалека. Никаких прикосновений, не считая человеков. Иногда я даже ночевала у них в домах ради компании. Я понимала все, что со мной происходит, что это нормально, я знала, как мне жить дальше, – но внезапно моя собственная мать меня возненавидела, будет ненавидеть всегда.

И что хуже всего, я тоже ненавидела ее, ее запах, не забывая при этом, что когда-то безоглядно ее любила. Все матери ненавидят друг друга, вызывают друг у друга отвращение. Настанет день – и я возненавижу Трещотку, а она будет ненавидеть меня. Мне невыносимо снова через такое пройти. Пока у матери Ржи не появился собственный запах, она была резвая, но приветливая, приятная. Когда ее мать ее выгнала, она изменилась, и первые несколько дней безумия растянулись у нее на годы. Порой такое случается.

Я ненавижу Забаву.

– У меня новости, – сообщила она. «Радость». – Земляне желают забрать нас с собой.

– На Землю?

– Как уважаемую новую расу. Ты же знаешь, какие они любознательные. Они говорят, что всей планете будет любопытно. Но дорога долгая и требует особой врачебной подготовки.

– Они исследуют Царапа в больнице. Возможно, поэтому.

Я не позволю им его забрать. А вот Забаву? Туда ей и дорога.

– Я желаю отправиться, никаких «возможно». Мне они тоже любопытны.

– Я узнаю то, чего не желаю знать. Они желают, чтобы мы ненавидели наших человеков.

– О, не может быть!

– Ты разговаривала с Зайвоном? Он только об этом и твердит. О том, как нас угнетают. Как человеки заставляют нас работать и контролируют город.

«Гнев».

– В чем-то он прав. Нам всем приходится много работать. На Земле голода не боятся. Можешь себе представить? Мы могли бы учиться, могли бы только заниматься музыкой, а здесь ты должна строить из дерева, я заведую ткачеством, наши работники собирают урожай, готовят, строят, служат и все такое, каждый день.

Трещотка подбежала ко мне, благоухая смехом, Цвик за ней гнался. Она спряталась подо мной, словно мои ноги и подол моего платья – это часть игры. Я постаралась не содрогнуться. Цвик наклонил голову и потянулся к ней, и, пересвистываясь, они продолжили гонку в облаках смеха. Мне вдруг стало жаль, что я не могу так с ней играть. Но от одной мысли мне стало нехорошо.

– Однажды она станет еще одной матерью, – сказала Забава, пыхнув сожалением. – Хорошая семья. Но мы все отправляем наших основных и работников охотиться и трудиться, и они возвращаются к нам измученными. Всем нам надо работать, и человекам тоже, и всем надо принимать участие в управлении и пытаться решать, что делать, и никто из нас не знает, и все делают ошибки и принимают глупые решения. Наши ошибки могут заставить нас голодать или умереть. А на Земле мы были бы свободными.

Она носила своего первого ребенка, так что эти слова не были основаны на ее собственном опыте. И все же