Камарадас - Андрей Алексеевич Панченко

поменять позицию рывком, но не успел. Я успел увидеть, как его правая нога подломилась ниже колена. Он рухнул, но не выпустил автомат. Перекатившись за толстый корень, Богдан продолжал стрелять так спокойно, словно лежал на стрельбище.

Именно он снял второго европейца, что лежал за колесом самолета. Тот высунулся буквально на долю секунды, меняя магазин. Одна короткая очередь. Европеец опрокинулся назад и больше не поднялся.

Последний противник оказался самым опытным. Он почти минуту держал нас огнём один. Менял позиции, стрелял короткими очередями, не тратил ни одного лишнего патрона. Если бы рядом с ним находились ещё два-три таких бойца, этот бой вполне мог закончиться иначе. Но он остался один, а против него были трое, пусть раненых и уставших до предела, но опытных советских спецназовцев, у которых подобные действия были вбиты в мышцы тысячами часов тренировок и десятками реальных боёв.

Мы начали расходиться веером, рассеивая его внимание. Он успел перевести огонь на Али. Этой секунды мне хватило. Я поднялся на колено и дал короткую очередь. Европеец дёрнулся и медленно осел возле переднего колеса джипа. После этого на поляне стало тихо. Весь бой занял меньше минуты. Лишь тяжёлое дыхание, звон в ушах и треск пробитого двигателя самолёта напоминали, что ещё несколько секунд назад здесь кипела ожесточённая перестрелка.

Глава 15

Первые несколько секунд никто не двигался. После такого боя всегда наступает странная тишина. Сознание ещё не верит, что всё закончилось, и продолжает ждать следующей очереди, следующего выстрела, следующей команды. Я продолжал держать под прицелом место, где исчез последний европеец, пока не понял, что палец уже судорожно давит на спусковой крючок, а выстрелов нет. Магазин оказался пуст. Я машинально сменил его, только после этого поднялся.

— Контроль.

Богдан молча кивнул, подтянулся на локтях и начал прикрывать поляну. Али, прихрамывая, двинулся к Самуэлу. Я пошёл к убитым.

Первого офицера УНИТА перевернул носком ботинка. Мёртв. Второму выстрелил в голову почти в упор. Жалости не было. Не сейчас. Третий ещё пытался дышать, судорожно хватая воздух окровавленным ртом. Его рука медленно ползла к автомату. Я нажал на спуск. Потом двинулся дальше.

Европеец возле джипа лежал неподвижно. Второй, за самолётом, получил пулю точно между глаз. Третий, тот самый, который едва не поднял самолёт в воздух, был ещё жив. Он смотрел на меня совершенно спокойно, словно понимал, что произойдёт дальше. На груди быстро расползалось тёмное пятно. Наши взгляды встретились. Он едва заметно пошевелил рукой. Я не стал ждать. Выстрел поставил точку. Только теперь можно было осмотреться.

Самолёт получил несколько десятков попаданий. Остекление кабины было разбито, капот двигателя изрешечён, из пробитого маслобака тонкой струёй стекало масло. Лететь он уже никуда не мог. Возле джипов валялись автоматы, подсумки, несколько рюкзаков. На капоте машины лежал раскрытый дипломат, из которого высыпались пачки американских долларов. Рядом на брезенте лежало несколько десятков невзрачных, мутных камней, покрытый матовой «рубашкой», размером от горошины до голубиного яйца. С виду обычный кварц. Я сразу понял, что это — необработанные алмазы.

Я смотрел на них всего секунду. Теперь стало окончательно понятно, на что мы наткнулись. Это была не военная стоянка, это была тайная встреча. Похоже, европейцы прилетели сюда обменять алмазы УНИТА на наличные. Деньги должны были превратиться в оружие, боеприпасы, топливо и новые смерти. Теперь и алмазы, и доллары были никому не нужны.

— Серый…

Голос Али прозвучал так, что я сразу бросил всё и побежал к нему. Самуэл лежал на боку. Губы уже посерели. Под животом быстро растекалась почти чёрная кровь. Али вскрыл индивидуальный пакет, но сам прекрасно понимал, что бинтом он тут не сильно сможет помочь. Пуля вошла справа и, судя по всему, прошла навылет через брюшную полость. Я опустился рядом. Самуэл открыл глаза, он был в сознании. Проводник что-то тихо сказал на своём языке и попытался подняться.

— Лежи.

Он отрицательно покачал головой однако я силой удержал его на месте. У него явно был шок. Али уже накладывал давящую повязку, стараясь хотя бы немного уменьшить кровотечение. Богдан, стиснув зубы, закончил перевязывать собственную ногу. Ни одной жалобы. Только лицо стало белым, как мел.

Я быстро осмотрел свою руку. Навылет. Нужна просто повязка, жгут тут не требовался. Работать рукой можно, хотя каждое движение отдавалось тупой болью. Не откладывая дело в долгий ящик я тоже принялся бинтоваться.

Пока я занимался рукой, я наконец позволил себе посмотреть на своих людей внимательно. Именно тогда до меня дошёл весь ужас происходящего. Я ранен. Богдан ранен серьёзнее. Простреленная нога почти не держит его, кость вроде цела, но возможно и задета, идти он сможет только через силу, а возможно, не сможет вовсе. У Али пятка превратилась в сплошную кровавую рану. После нескольких десятков километров марша он уже почти не отличался от человека с огнестрельным ранением. Самуэл…

Я посмотрел на проводника. Если его не доставить к хирургам в ближайшие часы, он обречён. И доставлять придётся нам. Я медленно выдохнул. А до своих ещё десятки километров. За спиной идут следопыты. Вертолёт днем сюда, в глубь вражеской территории не отправят, да он сюда и не сядет. Мы только что выиграли бой и почти проиграли возможность уйти. Группа перестала быть мобильной. Теперь каждый километр придётся вырывать у буша, у преследователей и у собственной усталости. А большую часть пути нам с Али придётся нести Самуэла и Богдана на себе.

Я поднялся. Паниковать было поздно, нужно было делать то, чему нас учили.

— Али, продолжай заниматься Самуэлом. Всё, что можешь.

Он коротко кивнул, даже не поднимая головы.

— Богдан.

— Да.

— Займи позицию, на тебе охранение.

— Понял.

— Я осмотрю место боя и подумаю, что делать дальше, как отсюда теперь выбираться.

Никто не стал задавать вопросов. Каждый понимал, что настоящий бой для нас только начинался.

Первым делом я подошёл к самолёту, хотя уже по одному виду было понятно, что рассчитывать на него бессмысленно. Правая плоскость получила несколько попаданий, обшивку возле двигателя разорвало, из пробитых трубок продолжало капать масло. В кабине разбитые приборы и всё в крови. Даже если бы повреждения оказались не такими серьёзными, воспользоваться самолётом мы всё равно не смогли бы. Ни один из нас не умел управлять гражданской машиной, а Самуэл, судя по всему, тоже никогда не сидел за штурвалом.

Я быстро осмотрел салон, заглянул под сиденья и в небольшой багажный отсек, но ничего полезного