Инсайдер - Виталий Богданов

— А заявление?

— Не было заявления.

Лена недоверчиво посмотрела на него.

— Совсем?

— Совсем. Этих двоих потом по другому делу взяли. Один сам рассказал следователю про магазин, а ему сначала не поверили. Проверили — дыра была, магнитофоны были, только кражи по бумагам не было.

— Почему директор молчал?

Карен поднял плечо.

— Сам директор никому не объяснял. В городе говорили разное. Одни — что товара пришло больше, чем записали. Другие — что часть магнитофонов уже была обещана нужным людям и должна была уйти мимо кассы. Может, всё проще: директор испугался, что милиция воров не найдёт, зато ревизоры найдут его. Воры стену разобрали один раз, а проверяющие могли потом разбирать магазин каждый день.

Он ненадолго замолчал, объезжая выбоину.

— И что с директором стало? — спросил я.

— Не знаю. У нас тогда больше обсуждали тех двоих. Людям нравилось, что они среди ночи везли дефицит через город, как мешки с цементом. А мне директор был интереснее. Человек утром пришёл, увидел пустой склад и решил, что выгоднее потерять магнитофоны, чем позвать милицию. Значит, кроме магнитофонов, там было что терять.

Возле железнодорожного моста Карен остановился, вышел и проверил заднюю дверь. Вернулся, стряхнул с ладоней снег, завёл машину и до самого тарного двора больше не сказал ни слова.

Юрий Семёнович ждал в конторке. Стакан с чаем стоял у окна, коричневый круг на столе остался на прежнем месте. Он посмотрел сначала на бинт, потом на Лену.

— Это ваш человек?

— Да. Она проверит товар.

Юрий Семёнович кивнул Лене на руки.

— Сумки нет?

Лена расстегнула куртку и показала пустые ладони.

— Мне коробка нужна, не сумка.

Он повёл нас в складское помещение. Восемь коробок стояли у стены, по четыре в два ряда. На боках — белые розы и польские буквы. У нижней коробки потемнел угол.

Лена обошла штабель, нажала пальцами на крышки, проверила ленту и присела возле нижнего ряда.

— Одну, — напомнил Юрий Семёнович.

— Вторую снизу.

— Верхнюю снимать проще.

— Поэтому вторую.

Он позвал грузчика. Тот снял три коробки и поставил выбранную на стол. Лена разрезала ленту вдоль шва, потом по краям. Картон раскрылся. Сверху лежали белые пудреницы с розой.

Первую она осмотрела со всех сторон, проверила донышко и открыла. Пудра была целой. Вторая тоже. На третьей номер оттенка заклеили маленьким бумажным квадратом. Лена сняла его ногтем; под ним проступала другая цифра.

— Уже перекладывали.

— Пересортица, — сказал Юрий Семёнович.

Следующая пудреница треснула возле зеркальца. Потом попалась целая. Ещё две были разбиты. Под верхним рядом лежали тушь и крем. Лена раскладывала товар в две стороны: справа целое, слева повреждённое и переклеенное. На платке появилась белая пыль.

Юрий Семёнович открыл часы.

— Пять минут.

— Здесь треть брака.

— В одной коробке.

— В нижней.

— Остальные могут быть лучше.

В правой кучке лежало девять целых пудрениц. Слева — четыре разбитых, две переклеенные и тушь с надорванной пломбой.

Пятьдесят рублей уже были у Юрия Семёновича. Во внутреннем кармане у меня лежали остальные пятьсот семьдесят. За воротами ждал Карен. До прихода смены оставалось несколько минут.

Лена открыла ещё одну пудреницу, провела пальцем по краю трещины и положила её в левую кучку.

— Андрей, нет.

Юрий Семёнович закрыл часы.

— Четыре минуты.

Я посмотрел на открытую коробку. Потом на семь закрытых.

Лена ждала.

Глава 16. Четыре минуты

— Андрей, нет.

Лена сказала это негромко. На столе между нами лежала раскрытая коробка: девять целых пудрениц, четыре разбитых, две с переклеенными номерами, тушь с надорванной пломбой и несколько баночек крема. Белая пыль осталась на картоне и на её пальцах.

Я ещё раз посмотрел на содержимое коробки, на остальные семь, составленные у стены, и сказал Юрию Семёновичу, что забираю всё.

Лена сначала будто не услышала. Она продолжала держать пудреницу над картоном, потом медленно положила её рядом с разбитыми и повернулась ко мне.

— Я сказала не брать.

— Я слышал.

— Тогда зачем ты меня сюда привёз?

Юрий Семёнович убрал часы в карман и отодвинул раскрытую коробку, освобождая место для денег. За дверью уже перекатывали тележку; колёса дважды ударились о порог, кто-то выругался и велел поднимать с другой стороны.

Я достал купюры. Свои лежали одной пачкой, Ленины — другой, сложенные вдвое. Она сразу узнала их и взяла меня за запястье.

— Не трогай мои. Мы договаривались, что я посмотрю товар и скажу, стоит ли в него входить. Я посмотрела и сказала.

— К вечеру верну триста пятьдесят.

— Опять деньги.

Пальцы у неё были холодные и в белой пыли. Она держала меня не сильно, но не отпускала, пока я не высвободил руку и не положил обе пачки перед Юрием Семёновичем.

Тот пересчитал пятьсот семьдесят дважды, расправил загнувшийся угол десятки и убрал деньги во внутренний карман. Потом открыл дверь и позвал грузчика.

— Выноси все восемь. Эту сверху не ставь, дно подмокло.

Лена застегнула куртку до подбородка. Возле ушей у неё проступили красные пятна.

— Ты сейчас не товар купил, Андрей. Ты решил, что после моего «нет» моими деньгами всё равно можно распорядиться, а потом положить сверху ещё семьдесят рублей — и получится, будто ты меня услышал.

Я уже открыл рот, чтобы рассказать, что чистого товара в партии достаточно и к вечеру расчёт будет закрыт, но во двор уже вошёл грузчик, подхватил две коробки за верёвочную обвязку и понёс к воротам. Лена отступила, пропуская его, забрала со стола ножницы и оставила платок возле открытой коробки.

— Я с тобой не поеду. И не трогай меня сейчас.

Она вышла быстро. Каблуки несколько раз ударили по бетону, потом звук перешёл на асфальт и исчез за воротами.

Юрий Семёнович дождался, пока грузчик вернётся за следующими коробками, и только тогда посмотрел на меня.

— Женщину надо было слушать до расчёта. После расчёта уже поздно.

Я сунул Ленин платок в карман и взял коробку за верёвку.

— Если эту партию разберёшь без возвратов и деньги будут вовремя, через Славку можешь спрашивать. Возврат бывает не каждый день, но бывает. Сам сюда без слова не приезжай и людей не приводи.

— Понял.

— Посмотрим через недельку-другую.

Карен открыл заднюю дверь белого «Москвича». Заднее сиденье было сложено; на полу лежали старое одеяло, две