Инсайдер - Виталий Богданов

В двух парфюмерных отделах польской пудры не было. В одном продавщица сказала, что не видела её с августа. Во втором под стеклом лежал ценник — четыре рубля пятьдесят копеек — и пустое круглое место. Пока я стоял у прилавка, две женщины спросили, когда будет поставка.

Я дошёл до Парка Горького. У входа красили ограду, за деревянным щитом работали сварщики. Скамейки после дождя оставались мокрыми; сухое место нашлось только под навесом, на самом краю.

Газетный свёрток давил на грудь. В гараже лежал товар, который Лена запретила брать. Я достал деньги, пересчитал их ещё раз и убрал обратно. Сумма не изменилась, и от этого ничего не стало проще.

В общежитие я пришёл после семи. Галина Петровна вязала серый носок и слушала радиопостановку.

— Лена вернулась?

Она посмотрела на лестницу и велела подняться и спросить у самой Лены.

На мой стук не ответили. Под дверью лежала узкая полоска света. Я постучал ещё раз и сказал, что принёс деньги.

За дверью скрипнул стул. Замок повернулся. Лена открыла ровно настолько, чтобы увидеть меня. На ней были джинсы и старый тёмный свитер, волосы собраны на затылке. От вчерашней кремовой водолазки, каблуков и тихого «Андрюша» ничего не осталось.

Я достал газетный свёрток.

— Здесь триста пятьдесят. Двести восемьдесят твои, остальное — за партию.

Лена не взяла деньги. Несколько секунд смотрела на свёрток, потом на меня.

— Ты всё-таки думаешь, что я из-за двухсот восьмидесяти рублей.

— Нет.

— Думаешь. Поэтому принёс больше и стоишь с таким лицом, будто разница должна закрыть всё остальное.

Я положил свёрток на узкую полку у двери и рассказал, что шестьдесят чистых пудрениц уже ушли, Карен привёз деньги сразу, переклеенные номера сняты, вскрытую тушь и бой никто продавать не будет.

Лена выслушала до конца, развернула газету и пересчитала купюры. На трёхстах остановилась, последние пятьдесят проверила отдельно, затем сложила всё снова.

— Деньги я возьму. Это наш расчёт, и я не собираюсь делать тебе подарок только потому, что ты повёл себя как мудак.

— Я понимаю, что деньгами это не исправить.

— Нет, Громов. Ты понимаешь только то, что говоришь эту фразу после расчёта. Вчера я к тебе поднялась не потому, что мне негде было посидеть, и Андрюшей назвала не потому, что выпила. Я ещё не решила, что у нас с тобой, но решила, что ты мне, может быть, нужен не только для денег. А утром ты очень быстро объяснил, зачем тебе нужна я.

Она прижала купюры к ладони. Я хотел возразить, что привёз её именно потому, что доверял её мнению, но эта фраза разваливалась ещё до того, как я успевал произнести её: мнение я услышал и сделал наоборот, а деньги взял без разрешения.

— Лена…

— Ты спросил, можно ли брать товар. Я сказала нет. После этого ты взял мои деньги, рассчитался при мне и весь день доказывал самому себе, что прибыль была важнее ответа. Теперь уходи.

Дверь начала закрываться. Я задержал её не рукой — просто назвал Лену ещё раз. Она остановилась и ждала.

Я хотел сказать про пустой ценник, про женщин у прилавка и про шестьдесят пудрениц, которые Карен пристроил за сорок минут. В голове опять вставали только цифры.

— Платок у меня остался.

Лена посмотрела на белый край, торчавший из кармана куртки.

— Выброси. Он весь в пудре.

Дверь закрылась.

Глава 17. Пыль на картонке

Утром у меня было сорок рублей пятьдесят копеек.

Я спустился на вахту. Галина Петровна увидела меня на лестнице, сняла ладонь с телефонной трубки и протянула её через стойку.

— Наконец. С базы третий раз звонят. Первый раз я сказала, что вы спите, второй — что умываетесь. Ещё раз позвонят — будете сами объяснять, чем занимались всё утро.

— Белов.

Витя не поздоровался. За его голосом хлопнула дверь, кто-то громко спросил, куда ставить машину с хозяйственным мылом, и ему пришлось отвернуться от трубки.

— К третьему складу! Не поперёк ворот, вдоль стены!.. Андрей, приезжай. Это не обсуждается.

— У меня сегодня свободный день.

— Уже нет. Жду.

Он положил трубку.

Галина Петровна открыла журнал на сегодняшнем числе и подвинула ко мне ручку.

— Пишите, куда.

— На базу.

— Это я и без вас догадалась. Номер склада или фамилию.

Я написал: «Белов, служебный вызов». Она прочитала, промокнула чернила уголком старой газеты и только после этого подняла планку.

До базы пришлось ехать с пересадкой. Во дворе разгружали мыло: водитель поставил машину так, что задний борт перекрыл половину проезда, кладовщица размахивала накладной, грузчики ждали с ящиками на руках и уже начали ругаться между собой. Витя стоял у кабины, придерживал локтем папку и показывал водителю, куда сдавать. Увидев меня, он кивнул на контору, но сам пришёл минут через десять.

На его столе лежал раскрытый табель. Рядом Сашка складывал карточки в две стопки и время от времени сверялся с журналом, который держал на коленях. В левой стопке всё было ровно, в правой торчали закладки, записки и загнутые углы.

Витя вошёл, снял с папки мокрую рукавицу и бросил её на батарею.

— Покажи ему.

Сашка подвинул правую стопку ко мне.

— Здесь возвраты, исправления и три акта без второго экземпляра. Это я не трогал. В этих карточках итог перенёс, но две Тамара Петровна вернула: подпись не там и количество не сходится.

— Почему мне никто не позвонил?

Витя нашёл очки под накладной и надел их.

— Потому что вчера я ещё надеялся, что ты сам вспомнишь, где работаешь. Садись.

Сашка забрал ровную стопку и вышел. Витя закрыл дверь не до конца: из коридора продолжали звать то его, то кладовщицу, а телефон уже звонил второй раз.

Витя прикрыл дверь и повернул табель ко мне. Карандаш у него остановился возле моей фамилии, где за последние дни накопилось больше пустых клеток, чем отметок.

— Давай устраивать это по-человечески. Оклад у тебя сто пятьдесят, получать будешь полностью и трудовая останется здесь. Но в день зарплаты мы втроём садимся в этой комнате, и семьдесят пять ты отдаёшь Сашке. Он каждый день переносит итоги, раскладывает карточки и закрывает всю текучку, которая не требует твоей подписи. Ты приезжаешь во вторник и в пятницу с утра, а если ревизия, срочный акт или где-то не сходится остаток,