Инсайдер - Виталий Богданов

— Стол освободился, — сказал я.

— Заказан.

Я достал пятёрку, сложил вдвое и протянул. Швейцар принял её двумя пальцами, будто купюра могла оставить след.

— Пальто сдайте. Второй зал, у стены. Кухня скоро закроется.

Стол оказался на двоих. На скатерти стояла пустая пепельница, меню лежало в тёмной папке, а с танцевальной площадки тянуло пылью, духами и тёплым воздухом от ламп. Музыканты доигрывали медленную вещь; между столами двигались пары, которые, похоже, приходили сюда не ужинать.

Официантка подошла не сразу. На тёмном платье у неё был приколот оранжевый пластмассовый прямоугольник: «Анастасия». Она положила меню передо мной, но раскрывать не стала.

— Мужчина, кухня закрывается. Заказывать будете сейчас.

— Салат, шницель и сто граммов армянского. Гарнир — что быстрее.

Она записала всё одной строкой.

— Картофель. Хлеб нужен?

— Нужен.

Из-за стойки окликнули:

— Настя, шестой стол ждёт!

Она подняла руку, показывая, что услышала, и ушла. Оранжевый прямоугольник ещё несколько раз мелькнул между спинами: возле музыкантов, у стойки, рядом с пожилой женщиной, которая никак не могла надеть рукав жакета.

Коньяк Настя принесла первым. Поставила графинчик, рюмку, хлеб и стакан воды.

— Вы один ужинать пришли или кого-то ждёте?

— Один.

Она посмотрела на вторую тарелку, которую уже успели поставить на стол.

— Тогда уберу. Горячее успеет.

Пары на площадке сменились. Молодой мужчина в светлом костюме танцевал, не отрывая взгляда от собственного отражения в зеркальной колонне. Возле него женщина всё время поправляла ладонь на его плече, но он этого не замечал. За соседним столом кто-то тихо считал деньги под скатертью.

Шницель принесли быстро. Картофель был тёплым сверху и холодным снизу. Я съел половину, выпил и заказал ещё сто.

Без малого два месяца назад я очнулся в чужой комнате с семью рублями сорока тремя копейками и не понимал даже, кому принадлежит моё имя. Теперь у меня начало что-то получаться. Именно начало — не больше. Я уже знал, кому позвонить, когда нужна машина, как войти туда, где мест нет, и как из восьми мокрых коробок вытащить деньги до вечера. Но каждая такая победа держалась на чужой услуге, случайной двери и обещании, которое предстояло выполнить завтра.

Раньше этого мне хватило бы, чтобы считать день удачным. Деньги нашлись, товар не пропал, люди получили своё. Даже Лене я вернул не двести восемьдесят, а триста пятьдесят — с прибылью, как положено человеку, которого подвели.

Она сказала «нет». Я почему-то услышал, что не хватает денег.

Доложил семьдесят.

Накануне она сидела на лестнице босая, держала туфли за ремешки и называла меня Андрюшей. За всё время здесь только рядом с ней не надо было заранее понимать, что я получу взамен. Можно было просто задержаться у двери, слушать, как она смеётся, смотреть, как сердится. И именно это я умудрился первым делом превратить в расчёт.

На площадке закончилась музыка. Пары ещё несколько секунд стояли, не разнимая рук, потом разошлись к столам. Только один мужчина остался посреди зала и оглядывался, не понимая, куда ушла его женщина.

К Лене ехать было нельзя. В общежитие — незачем.

Настя остановилась возле стола и посмотрела на оставшийся шницель.

— Вторые сто без ужина не надо. Вы первую половину не доели.

— Ужин был.

— Был. Теперь лежит.

Я подвинул тарелку к краю.

— Уберите.

Она не стала спорить. Сняла тарелку, вернулась с коньяком и поставила рядом новый стакан воды.

— Воду хотя бы пейте. А то потом швейцар будет считать, что это он вас так хорошо принял.

— Он меня очень хорошо принял.

Настя посмотрела на пустое блюдце, куда я машинально положил сдачу, и уголок рта у неё дрогнул.

— Вижу.

Зал понемногу пустел. Пожилая пара у окна ушла, трое мужчин долго делили счёт и дважды звали администратора, потому что каждому хотелось заплатить ровно за своё. Музыканты складывали ноты. Девушка из гардероба уже стояла в дверях и смотрела на последние столы.

Настя убрала рюмку и хлебную тарелку.

— Десерт будете?

— Нет. Я ещё посижу.

— Мы закрываемся.

Я достал бумажник. Она посмотрела на часы, сходила к стойке, сказала что-то администратору и вернулась.

— Тогда расплачивайтесь. Я через служебный выход пойду, мне ещё переодеваться.

Счёт был семь рублей восемьдесят копеек. Я оставил рубль на блюдце, получил пальто и вышел.

Перед гостиницей стояли две машины. Водители не выходили, только опускали стёкла и называли цену. Один обещал довезти до метро за пятёрку, второй — куда угодно, если договоримся сейчас. Я прошёл мимо и остановился на ступенях.

До общежития можно было дойти. Там горел свет у Галины Петровны, на кухне кто-нибудь варил макароны, а за стеной у Лены, возможно, работало радио. Представив лестницу и её дверь, я понял, что никуда не иду.

Первый водитель посигналил, предлагая передумать. Я покачал головой. Машина уехала, вторая осталась ждать более решительного человека.

Из служебной двери вышли две женщины. Первая натянула платок по брови и быстро направилась к остановке. Настя появилась следом, уже в пальто, с двумя хозяйственными сумками. Поставила одну на ступеньку, перевела дух и только потом заметила меня.

— Вы так и не уехали?

— Пока выбираю.

Она посмотрела на оставшуюся машину.

— К этим не садитесь. Они сегодня за три остановки как до аэропорта просят. Я девушка приличная, я пешком.

— Тогда давайте провожу. Если меня не боитесь.

Настя склонила голову, рассматривая меня так же внимательно, как несколько минут назад недоеденный шницель.

— После двухсот граммов надо бы. Но сумки тяжёлые, а идти недалеко. Берите обе.

Ручки сразу врезались в ладони.

— Что там?

— Сменная обувь, халат, картошка и две банки от повара. Он сказал: заберёшь сейчас, а то завтра забуду и съем сам. Правую не раскачивайте, там огурцы.

Она пошла вдоль гостиницы, и мне пришлось догонять.

Мы миновали закрытую столовую, обошли разрытую теплотрассу и вышли в переулок, где ветер гонял по асфальту мокрые листья. Настя рассказывала, что позавчера ходила на утренний сеанс «Суеты сует»: билет достался сбоку, перед ней сидела женщина в высокой меховой шапке, но Галину Польских всё равно было жалко.

— Муж девятнадцать лет прожил с ней, потом решил, что ему нужна новая жизнь, — сказала она. — А когда набегался, вернулся. И все рады.

— Там дочь их снова свела.

— Дочь бегала, мать бегала, новая женщина ждала, пока он определится. Один