Инсайдер - Виталий Богданов

Я усмехнулся.

— Вам фильм не понравился?

— Понравился. Мкртчян хороший, Польских красивая. Просто я бы его ещё минут на десять продлила.

— Зачем?

— Чтобы показать утро после примирения. Он просыпается довольный, а жена ему объясняет, куда теперь поставить чемодан и что за эти дни дома сломалось.

Настя говорила легко, перескакивая с фильма на ресторан. Оказывается, шестой стол приходил каждую пятницу и всегда просил поставить графинчик подальше от женщины в зелёном, будто она за три года ни разу не догадалась, что там налито. Повар прятал хорошие огурцы в банку без крышки, потому что банку с крышкой обязательно кто-нибудь уносил. Администратор запрещала официанткам садиться в зале, но сама последние полчаса просидела за стойкой.

Я отвечал, рассказывал про базу — не про коробки и деньги, а про директора, который нашёл на дальнем складе сторожа, картошку и кошку, но не нашёл учётчика. Настя смеялась, потом потребовала уточнить, кому принадлежала кошка и была ли она оформлена по накладной.

У её дома светилось одно окно на первом этаже. Ключи Настя нашла не сразу: перебирала связку в кармане, продолжая объяснять, почему Фрунзик Мкртчян может молчать смешнее, чем некоторые люди разговаривают.

— Занесёшь сумки? Второй этаж.

В подъезде пахло сырой штукатуркой, капустой и чьим-то пережаренным луком. Настя шла впереди, придерживаясь за перила. На площадке обернулась, проверяя, не поставил ли я банки на пол.

Квартира была маленькая: узкий коридор, кухня сразу справа. Я поставил сумки у стены.

— Ну всё, — сказал я. — Огурцы доставлены.

— Зайдёшь.

— Зачем?

Настя закрыла дверь, щёлкнула замком и стала развязывать платок.

— У меня кофе есть. Фирменный.

— Это аргумент.

— Я знала.

Она показала на крючок для пальто и ушла в комнату переодеваться. На кухне загудел чайник. Я разобрал сумки: картошку оставил в сетке, банки поставил под стол, сменные туфли — возле табурета.

Настя вернулась в тёмном домашнем халате. Юбку и туфли она сняла, колготки ещё оставались; на одной ноге возле колена поблёскивала едва заметная затяжка. Она прошла мимо меня к плите, словно ничего особенного в этом не было, насыпала кофе в две чашки и только потом заметила, что я смотрю.

— Не изучай. Всё равно не починишь.

— Я про кофе.

— Конечно.

Она залила чашки, поставила сахарницу и села напротив. Разговор не оборвался: мы ещё спорили, можно ли считать кино комедией, если половину фильма женщине хочется плакать, потом Настя рассказывала про соседа сверху, который каждое воскресенье сверлит одну и ту же стену, а я — про Карена, способного определить цену поездки раньше, чем узнает адрес.

Кофе оказался крепким и неожиданно хорошим.

— Действительно фирменный.

— Из буфета. Там считают, что банка пустая, пока её не найдут.

Чайник остыл. Радио у соседей стало тише, над потолком один раз протащили стул и успокоились.

Я поднялся, собираясь взять пальто. Настя тоже встала и остановилась в коридоре совсем близко.

— Подожди. У тебя здесь что-то.

Она провела пальцами по моей щеке, потом у виска, будто снимала приставшую нитку, но ничего не показала. Ладонь осталась у лица.

Я на секунду наклонил голову к её руке. Настя не отступила.

Тогда я потянулся к её губам.

Глава 18. Голубая лента

Я проснулся от того, что на кухне ударили ложкой о край сковороды. Комната была одна. Узкая кровать стояла у стены, рядом — стул с моей рубашкой. Брюки нашлись на спинке кресла. Галстук лежал под ним, один конец ушёл под батарею.

За окном серело. На часах было без четверти восемь. Стекло по нижнему краю затянуло тонким льдом, во дворе дворник счищал с асфальта белую корку, оставшуюся после ночного мороза.

Настя вошла босиком, в халате, с тарелкой в руке.

— Проснулся?

— Да.

— Тогда вставай. Мне к одиннадцати.

Она поставила тарелку на стол. Картошка была поджарена с луком, рядом лежала половина вчерашнего шницеля.

— Повар разрешил забрать, — сказала Настя. — Ешь, пока горячее.

За стеной включили радио. Сначала зашипело, потом мужской голос объявил утреннюю передачу. Его почти сразу перекрыл сосед: он опять доказывал жене, что Жеглов поступил правильно. Жена отвечала, что ему самому только дай право подбросить чужую вещь, а потом объяснять будет весь дом.

Настя закрыла кухонную дверь плотнее.

— До сих пор судят, — сказала она. — В ресторане то же самое. Повар за Жеглова, Людмила Марковна против. Официантки сначала были за Высоцкого, потом поняли, что их спрашивают не про артиста.

— А ты?

— Я в тот вечер половину серии из кухни слушала. Когда работаешь, у тебя справедливость заканчивается на двери в зал. Там человек либо заплатил, либо нет, либо украл ложку, либо ложка нашлась под салфеткой.

Она сказала это без улыбки и подвинула ко мне хлеб.

В ванной вода сначала шла холодная. На полке стояли стакан с двумя зубными щётками, пудреница без крышки и почти пустой флакон духов. Я умылся, вытерся полотенцем с крючка и вернулся на кухню.

Настя налила чай в гранёные стаканы.

— Сахара сколько?

— Две ложки.

Она размешала и подвинула стакан. Сама села напротив, подобрала под халатом босую ногу и взяла хлеб.

Настя не спрашивала, куда я поеду. Она смотрела, как я ем, и время от времени поглядывала на часы над дверью.

— В ресторан ко мне часто не приходи, — сказала она. — Людмила Марковна вчера уже спросила, почему я задержала стол после закрытия.

— Кто она?

— Директор. Если ещё раз увидит, что я выхожу с посетителем, будет тяжёлый разговор.

— Понял.

Она отломила корку хлеба.

Я доел картошку и поднялся. Настя проводила меня в коридор, подала пиджак. Перед тем как открыть дверь, посмотрела на галстук.

— Стой. Криво завязан.

Она развязала узел и затянула снова. Пальцы у неё пахли луком и кремом для рук.

— Теперь можно.

На лестничной площадке стояли две эмалированные кастрюли. Соседка в шерстяной кофте раскладывала в них капусту и одновременно прислушивалась к нашей двери. Настя вышла следом, взяла одну кастрюлю и переставила к стене.

— Анна Петровна, проход освободите. Опять кто-нибудь упадёт.

Соседка посмотрела на меня, на галстук и только потом на Настю.

Соседка упёрла ладонь в крышку кастрюли.

— А вчера кто поздно пришёл?

Настя не оглянулась на меня.

— Я пришла. С