Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

«Люблю я его или ненавижу? – спросила себя Сара. – Узнаю ли я когда-нибудь, имеет ли смысл отвечать на этот вопрос?» И правда, есть ли разница – ни один другой мужчина не знал ее так хорошо, ни от одного другого мужчины не исходил такой опасный жар. Она могла ненавидеть его и любить в глубине души (где любовь и ненависть могли быть одним и тем же) – ибо кто еще, кроме ДЖЕКА БАРРОНА (заглавные пылающие буквы), мог быть для нее таким настоящим?..

– Джек… – прохрипела Сара, плача и смеясь, бросаясь к нему. Вся ее сущность – смесь ненависти, любви, тридцати пяти лет жизни в теле женщины, – раскрылась; все сомнения были забыты. «Бедный глупый человек-рептилия Говардс, – успела она подумать, – наивно полагающий, что сможет использовать меня против Джека Баррона… меня-то – горсточку песка, брошенную в море!..»

Она лежала на кровати под ним, не помня, как двигалась, купаясь в приливах тотальных ощущений, словно воздушный шар из рассеянных нервных окончаний, проживающих лишь мгновение на ее чувствительной коже.

И Джек взрывался внутри нее, внутри и вокруг – наполняя ее, насыщая электрическим током, пронзая тупыми копьями удовольствия. И она ласкала его в ответ – ощущала его – впускала – вбирала всего в себя. Чувствуя, как Джек задыхается в нарастающих спазмах, ощущая, молекулу за молекулой, их влажный обжигающий осмос, его-ее симбиотический ярый интерфейс, где кожа соприкасалась с кожей, Сара закричала вместе с ним, когда он пронзил ее насквозь, – и часы Времени пропустили долгий удар невыносимого наслаждения, и Сара воспарила в мечте о патологическом рае – о медленном, изматывающем оргазме, что длится в течение десяти миллионов лет.

Открыв глаза какое-то время спустя, она увидела, что Джек спит.

«Джек! О, Джек! – подумала она. – Я ведь обманщица, лгунья. Я пришла сюда, будучи продажной шлюхой». И ее ужасно сильно подмывало рассказать ему все – о том, как Бенни Говардс использовал ее и как она вознамерилась использовать его.

Но она чувствовала на себе его тяжесть, прикосновение его кожи, его волосы щекотали ее соски, и мысль о том, что его тело лежит в перегное, мертвое, исчезнувшее и забытое, скрутила ее живот и язык в тугой узел. Она вспомнила, что стояла между ним и забвением. Если она еще немного наберется храбрости, еще немного потерпит, все, что было в Джеке дорогого, все, что было между ними… все это устремится в вечность.

«О, Джек, Джек! – хотела она крикнуть, но не могла. – Такой, как ты, никогда не должен умереть».

Глава 8

«СЦЕНА АГОНИИ», вспыхнули два ярких слова на телесуфлере, и Джек Баррон, глядя на хитрую сицилийскую улыбку Винса, подумал, что в жилах Геларди почти наверняка течет мафиозная кровь – по крайней мере, изрядная ее часть, – даже если сам Винс всегда утверждал, будто родился где-то между Кампаньей и Неаполем и ничего сицилийского в нем нет. Слова сменились надписью «45 секунд», и Баррон вздрогнул, осознав, что реклама (делегация дипломатов за общим столом переговоров сбрасывает скопившееся напряжение при помощи старых-добрых «Акапулько Голдс») вот-вот закончится. «Не очень-то верный посыл, – подумал он. – Иной раз и так кажется, будто половина политических решений в высших эшелонах принимается по накурке… а с другой половиной дела обстоят и того хуже».

Интересно, как бы себя повел по накурке Бенни Говардс?

Что ж, возможно, сегодня вечером это увидят сто миллионов зрителей – говорят, адреналин имеет эффект, аналогичный психоделическим наркотикам. А когда Жук Джек Баррон всерьез возьмется за Бенни в этот славный вечерочек, адреналином бедолага будет залит до ушей, если не до более высокой отметки.

Наблюдая, как реклама заслоняет его лицо на мониторе, Баррон ощутил, как странная психоделическая вспышка пронзает сознание. Реальность прошлой недели вдруг сжалась в мгновенный образ, вспыхнувший прямо на панели подсказок разума: он сидит в студийном кресле, электронная схема обратной связи соединяет его с подсистемами силы – сил Фонда, сил демократов и республиканцев, сил сотен миллионов зрителей. Он был как главный транзистор в огромной цепи энергии спутниковой сети, как гигантское вводное устройство для чужой энергии, поступающей к нему в голову через видеофонные схемы; ничто из нее не принадлежало ему – но все питалось через него, подчинялось его контролю посредством микрокосмической настройки; в течение одного часа, с восьми до девяти часов вечера по восточному стандартному времени, эта власть де-факто принадлежала ему.

Джек почувствовал, как субъективное время ускоряется, когда чужеродный наркотик в его крови фокусирует силы, далеко превосходящие его собственные, но все же подвластные его приказу, когда буквы поползли по телесуфлеру – и появилось сообщение, электрические токи которого, казалось, вытянулись на десять миллионов лет: «В ЭФИРЕ».

– Что разжучило вас в этот вечер? – спросил Джек Баррон, привычно восставая из недр психоделического вихря. Темные фигуры (фон с рабочего стола) дважды отразились в его глазах, полных зловещего предвкушения хорошего шоу. – Что разжучило вас, то угодно и мне, Жуку Джеку Баррону, – изрек он, погружаясь в собственное изображение на мониторе. Теперь его глаза метали молнии – так метко, как никогда раньше. – И скоро мы все увидим, что бывает, если Жука хорошенько разжучить. Итак, я жду ваших оплаченных звонков. Код города – двести двенадцать, телефон – девять шесть девять шесть девять девять шесть девять (шесть месяцев борьбы с телефонной компанией за этот номер, легко запомнить), и мы получаем первый звонок… уже… сейчас!

«Ну что ж, – подумал он, налаживая контакт по видеофону, – пора переходить к делу, Бенни, дорогой, и лучше будь готов к тому, что сейчас тебе придется несладко».

Экран вмиг раскололся по центру: левая половина – бледно-серое на сером изображение женщины средних лет с глубокими морщинами вечной напряженности вокруг ее темных глаз, ввалившихся, напоминающих два сдувшихся шарика, вывешенных на стальной забор концлагеря. Женщина – мрачный монохромный призрак, взывающий к милости сильных мира сего, транслируемых, в отличие от нее самой, неизменно в цвете.

– Я – Жук Джек Баррон, и вы в эфире! Вы связаны со мной, связаны со ста миллионами американцев… – Он растянул эти слова для очень особой аудитории из одного человека: ста-мил-ли-о-нов, услышь и уразумей, Бенни, – это чертова прорва народу. – …И вам выпал превосходный шанс рассказать всем о своих проблемах. Уверен, ситуация переменится уже вскоре, ибо где Жук, там и Перемены. Так расскажите нам – сразу к делу,