Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

– Мое… меня зовут Долорес Пуласки, – запинаясь, сказала женщина. – И я уже третью неделю пытаюсь до вас дозвониться, мистер Баррон. Но я понимаю, это не ваша вина…

Винс отдал Джеку три четверти экрана, поместив его в верхний правый угол – народный герой в полном цвете обтекает собой черно-белого униженно-оскорбленного представителя народа. «Просто умный, эффектный ход», – подумал Жук.

– …Я звоню от имени моего отца, Гарольда Лоупэта. Он… он неспособен выступить от своего лица. – Губы женщины задрожали. Она явно балансировала на грани слез. «Боже, – отметил про себя Жук, – надеюсь, Винс не подобрал самую плаксивую дамочку из всех доступных вариантов. Придется отбалансировать ее влияние на аудиторию – иначе Бенни Говардсу всерьез достанется».

– Успокойтесь, миссис Пуласки, – произнес он мягко. – Я ваш друг. Я на вашей стороне.

– Извините, – пробормотала женщина. – Это непросто. – Ее испуганные глаза метались туда-сюда, кожа на подбородке болезненно и оцепенело натянулась. Она была напряжена до того сильно, что просто уже не могла «успокоиться». – Я звоню из лазарета Центра по изучению хронических заболеваний Кеннеди в Чикаго. Мой отец лежит здесь уже десять недель, и он умирает… умирает… у него рак, рак желудка, метастазы распространились на все лимф… лимфатические узлы… все врачи говорят… мы консультировались у четырех спе… специалистов… все говорят, что он умрет! Умрет, понимаете! Говорят, ничего уже не сделать. Мой отец, мистер Баррон… мой папа… его скоро не станет. – Она снова начала рыдать: затем ее лицо исчезло с монитора, а огромная бледная рука на миг закрыла камеру видеофона, когда она подняла аппарат и повернула его так, чтобы видно было комнату. По экрану поползли, подернутые рябью, типичные казенно-больничные виды: увядшие цветы, серые (в полноцветном изображении – скорее всего, розовые или кремовые) монотонные стены, штатив капельницы, кровать с подъемным изголовьем, белое одеяло, почти целиком укутывающее иссохшего, со впавшими щеками старика – не то спящего, не то уже реально мертвого. – Смотрите! Смотрите! Посмотрите все на него!

Да, пусть смотрят, согласился Жук, давая отмашку Винсу расширить область видеозвонка до половины экрана. Насладитесь лишний раз прелестными видами американского образа смерти. Вот до чего доводит людей твоя жадность, гнусный монополист Бенни! Истеричные всхлипы Долорес Пуласки стали далекой нереальностью, когда Винс заглушил ее, и голос Баррона снова взял над эфиром контроль.

– Успокойтесь, миссис Пуласки, – велел Жук почти что резко. – Мы все хотим помочь вам, но, прошу, сохраняйте спокойствие. Поставьте видеофон прямо перед собой – и, очень прошу, используйте эфирное время с умом. Говорите по существу – и даже если нужные слова не придут к вам, мы вам поможем. Главное – успокойтесь. На вашей стороне – сто миллионов американцев, но все они должны понять суть вашей проблемы.

Лицо женщины снова появилось в левом нижнем квадранте – ее глаза были тусклыми, челюсть отвисла; измученный образ робота с бледной плотью, – и Баррон понял, что снова взял ситуацию под контроль. Теперь, когда бедняжка уже некоторое время рвала на себе волосы, сил у нее не осталось: теперь можно заставить ее сказать что угодно. Жук дал знак Винсу отвести ей три четверти экрана. До следующей рекламной паузы это будет ее законное место – если, конечно, женщина будет держаться достойно.

– Прошу извинить за возможную резкость, миссис Пуласки, – мягко сказал Жук. – Могу поклясться – мы все понимаем, что вы сейчас чувствуете.

– Простите и вы меня за эти… эмоции, мистер Баррон, – сказала она громким шепотом; Винс, как всегда – на страже ситуации, выкрутил громкость ее звонка почти на максимум. – Просто я чувствую себя такой… вы понимаете, такой беспомощной. И теперь, когда я до вас наконец-то дозвонилась, я просто… я, ну… не знаю, что сказать. Но я хотела бы, чтобы все поняли…

«Ага, вот мы и подходим к последней черте, – азартно подумал Баррон. – Как тебе там сидится в уютном кресле, Бенни? Надеюсь, твой зад не на самом краешке? Крепись, мы уже идем к тебе!»

– Конечно, мы все понимаем, миссис Пуласки, но я действительно не знаю, что мы можем сделать. Что говорят врачи? (Давай же, Пуласки, детка, – не заставляй меня каждое слово тащить из тебя клещами!)

– Врачи говорят… говорят, для моего отца надежды нет. Хирургия, лучевая терапия, лекарства… ничто не может его спасти. Мой отец умирает, мистер Баррон. Он протянет еще максимум несколько недель, а потом… потом умрет.

– Я все еще не понимаю, миссис…

– Умрет! – сказала она громче. – Через несколько недель мой отец умрет навсегда. О, это так неправильно, мистер Баррон! У него есть дети и внуки, и они все его обожают: он всю свою жизнь много работал ради нас и любил нас. Он самый хороший человек на свете! Почему, почему он должен умереть, умереть навсегда, когда другие люди – плохие люди, мистер Баррон! – люди, разбогатевшие за счет хороших людей, могут жить вечно, купив в Гибернаторе место – на деньги, по большей части украденные, присвоенные хитростью за спиной таких честных трудяг, как мой папа? Это несправедливо, это… кошмар. Человек вроде моего отца, честный, хороший человек, всю жизнь работавший на благо своей семьи, умирает… его хоронят… и вот уже его как будто никогда и не существовало, в то время как это чудовище Бенедикт Говардс… решает, будто своими грязными лапами держит власть… как Бог… власть решать, кому жить вечно, а кому умирать навсегда! – Долорес Пуласки вся побледнела под тяжестью слов, сорвавшихся с ее губ. – Это, конечно, неправильно… я извиняюсь, – пробормотала она. – Не стоит поминать имя Господа всуе… да еще и в одном предложении с именем такого человека, как Бенедикт Говардс…

Аве, Мария, ликовал про себя Баррон, аллилуйя. Он живо представил себе, как Говардс обливается потом в недрах своего прохладительного комплекса в Колорадо. Даже там ему не спрятаться! Джек дважды нажал правую педаль под столом, сигнализируя Винсу, чтобы тот отсчитал две минуты до следующей рекламной паузы, после чего продолжил, выдержав рассеянно-мягкую паузу:

– Да, миссис Пуласки, все так. Но все-таки скажите мне, чем же я могу помочь вашему горю? – Последние слова он выговорил с ревностной невинностью церковного служки в тоне.

– Найдите место в Гибернаторе для моего отца! – огрызнулась Долорес Пуласки. «Очень хорошо! – подумал Джек Баррон. – Лучше не получилось бы, даже если бы мы работали со сценарием! Вы прирожденная актриса, Долорес Пуласки».

– К сожалению, я не думаю, что имею большое влияние на Фонд бессмертия, – сказал он, когда Винс поровну разделил экран между ним и Долорес. – И я уверен, что