Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

Говардс открыл рот, и время как будто остановилось; потом передумал – и закрыл его. «Я поставил тебя между молотом и наковальней, Бенни, – торжествовал Жук. – Помнишь, как поступал Нерон на арене? Большой палец вверх – гладиатор будет жить; большой палец вниз – он умрет. Если ты опустишь большой палец вниз, ты убийца перед сотней миллионов людей. Если поднимешь – плотина рухнет, и все умирающие этой страны начнут клянчить у тебя бесплатное местечко в гибернаторе за счет императора Говардса… Куда бы в итоге твой большой пальчик ни уткнулся – для тебя дело дрянь».

– Ни миссис Пуласки, ни вы не понимаете ситуации, – наконец сказал Говардс. – У меня нет полномочий решать, кто будет находиться в спячке, а кто нет. Ни у кого их нет. Это все – сугубо экономическая проблема. В стране есть те, кто может позволить себе купить новый «Кадиллак», а есть те, кому приходится ездить на старом «Форде» восемьдесят первого года выпуска. Фонд должен получить пятьсот тысяч долларов или больше за каждого человека, помещенного в спячку. Уверяю вас, что, если у мистера Лоупэта или у его семьи появится такая сумма – мистер Лоупэт получит весь причитающийся комплекс услуг в полной мере.

– Миссис Пуласки? – воззвал Баррон, нажимая на педаль и веля Геларди включить звук.

– Пятьсот тысяч долларов! – вскричала Долорес Пуласки. – Вы понятия не имеете, что для нас – такая сумма! Мой муж столько за восемь лет не заработает – даже откладывая, ему ведь семью на что-то нужно содержать! Социальное пособие не распространяется на услуги частных специалистов – наши сбережения, моего мужа, моих отца и брата, все они уже и так отданы этим стервятникам! Почему бы вам, Говардс, не назвать сумму в миллион долларов или в миллиард? Результаты будут такими же, поскольку обычные люди считают пятьсот тысяч долларов недостижимыми, как и миллиард. Бессердечный вы уе… – ее голос затерялся среди серии писков и помех, вызванных Геларди, прежде чем он отключил звук.

– Кажется, что-то не так с подключением миссис Пуласки, – заметил Баррон, пока Винс менял композицию изображений, отдавая Говардсу половину экрана и отводя Долорес в скромный угол. – Но, полагаю, она сказала все, что хотела. Пятьсот тысяч долларов – это большие деньги, учитывая нынешнюю стоимость жизни и высокие налоги. Я не жалуюсь на свой доход от передачи – глупо отрицать, что он превышает доходы девяноста процентов населения в стране, – но даже я не смог бы с легкой душой расстаться с назначенной вами суммой. Поэтому, когда вы устанавливаете цену за место в «Гибернаторе» в пятьсот тысяч долларов, вы фактически обусловливаете, что девяносто процентов всех американцев после смерти станут пищей для червей, в то время как несколько миллионов богатых людей будут иметь шанс сберечься для вечности. Я вполне разделяю недовольство тех, кому кажется, что сохранение жизни не должно становиться объектом товарно-денежных отношений. Так ли уж не правы те, кто призывает к передаче технологий сбережения тел после смерти…

– Коммунисты! – прокричал, перебивая Джека, Говардс. – Разве непонятно? Все они – коммунисты или подставные лица красных. Посмотрите на Советский Союз, посмотрите на Китай… есть ли у них там программы гибернации? Нет, конечно, потому что таковые могут быть реализованы только в здоровой системе частной инициативы. «Гибернация – всем и каждому» – на деле означает «никакой гибернации ни для кого». Коммунисты хотели бы…

– Но разве вы не лучший союзник коммунистов в Америке? – вмешался Джек, нажимая на педаль и тем давая понять, что ему нужна реклама через три минуты.

– То есть вы сейчас назвали меня коммунистом, так? – Говардс беззвучно усмехнулся и покачал головой. – Вот так номер, мистер Баррон. Вся страна знает, с чего вы начинали, – и теперь…

– Давайте от моего прошлого перейдем к вашему настоящему. Я вас в коммунизме вовсе не обвинял. Но вы, скажем так, невольный союзник красных. Я имею в виду вот что, если говорить по существу: тот факт, что менее десяти процентов населения – а назовем-ка их, забавы ради, «эксплуататорами рабочего класса», – получают шанс жить вечно, в то время как остальные вынуждены умирать навек и послушно терпеть такую несправедливость, не может не настораживать гуманную общественность. Это ли не лучший аргумент против мира чистогана и наживы, о каком только могли мечтать коммунисты? Разве ваш Фонд – не лучший пропагандистский элемент в распоряжении красных?

– Уверен, ваша аудитория не проглотит эту чушь, – сказал Говардс («Знаешь же – еще как проглотит, и добавки попросит», – чуть не жмурясь от удовольствия, отметил Джек). – Сейчас я постараюсь объяснить свои принципы так, чтобы даже вы поняли, мистер Баррон. Поддержание гибернаторов в рабочем состоянии обходится в огромные суммы, равно как и исследования по созданию и сохранению жизни. Все это стоит миллиарды долларов в год. Это большая цена. Такую не может позволить себе советское правительство… равно как и американское. Такие огромные усилия тоже надо как-то финансировать, и единственный возможный путь – подключить денежные средства моих клиентов. Если бы правительство замораживало каждого без исключения мертвеца, страна бы обанкротилась в рекордные сроки. Фонд, заставляя гибернированных платить за собственное содержание, вкладывает все средства в передовые научные исследования – и предпринимает хоть какие-то шаги на пути к мечте о человеческом бессмертии. Система, возможно, неидеальная и в чем-то даже несправедливая, но это единственная рабочая система. Уверен, тут не нужно большого ума, чтобы разобраться…

«Пять баллов тебе, Бенни, – признал Джек. – Дело в том, что ты, по сути, прав. Если бы мы скормили червям тех немногих, кто сейчас лежит в спячке, мы бы не смогли поместить в спячку остальных; и даже если на каждого впавшего в спячку погибнет тысяча человек – что ж, жизнь в принципе несправедлива. Сильный побеждает, проигравший платит. Но ты как-то уж слишком прав для этого шоу… а разговорчик у нас наклевывается тяжелый, и не жди с моей стороны поблажек».

– Конечно, я осознаю суровую экономическую реальность, – сказал Баррон, когда на телесуфлере замигала надпись «2 минуты». – Я осознаю ее, ибо я жив, здоров, и мне всего тридцать восемь лет. Доллары, здравый смысл и все такое – по документам с вашим Фондом все в порядке. Конечно, я понимаю это, мистер Говардс. Но кто знает, сохранил бы я столь же философский взгляд на вещи, будучи на пороге смерти? А вы сами, мистер Говардс? Вот мистер Гарольд Лоупэт – он разорен частными клиниками, жизнь стремительно ускользает от него… а вот вы,