Патриот. Смута. Том 11 - Евгений Колдаев

на очень высоком уровне, но и повидавший всякое. Уверен, кое-что в интригах он все же смыслил. И мог поделиться какой-то наукой. Возможно, с его помощью удастся сделать еще и институт внешней разведки. Когда эти же «комиссары», под видом торговцев и авантюристов, выезжавших из Руси людей, будут заниматься сбором особо ценной информации в Европейских странах. Но, до внешней политики такого масштаба пока что далеко. После Смуты нужно внутренней заняться. Благо Григорий есть, потому что в экономике мои познания были весьма поверхностны. Но, главное — найти людей толковых, делегировать, а дальше контролировать. А этому меня как раз и учили.

Работать с людьми.

Как-то вечером разговорился я с Франсуа, который каждый день на площади перед царскими хоромами муштровал отряды. В Филях этой работой занимались голландцы и французы, а мой персональный иноземец, верный и преданный до мозга костей, делал все это здесь.

— Ну что, Франсуа? — Смотрел на него, улыбался. — Говорил, что о женитьбе думаешь. А вот скажи, а как же вера?

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Господарь. — Он подкрутил усы свои. — Вера… Знаешь, я столько видел чудес, которые сопровождали наш поход. Слышал, как тебя убить хотели папские рыцари-иезуиты. Почему? Как мыслишь?

— Не нравится им, что кто-то против воли Папы идет. — Улыбнулся я. — Хотят, чтобы везде, в каждой земле. И здесь, далеко на востоке. И еще дальше, и за морем. Хотят, чтобы все по закону ими писаному было.

— Вот. — Он поднял кружку деревянную, в которой отвар сильно пахнущий плескался. — Вот. Ими писаному. Точно ты подметил, господарь. Мудр ты, хоть и молоды годы твои. А есть же закон богом писаный, не папой, ни кем-то еще.

— Крамольные вещи говоришь. — Я усмехнулся. — Отлучат тебя…

— Да. — Он тоже ухмыльнулся. Махнул рукой. — Вижу я, что делаешь ты великое дело. И, без преувеличения, вижу, что… Господь на твоей стороне. — Он перекрестился. — Я-то думал колдун ты. А потом… Ну не может быть, чтобы и иконы, и люди святые, и благодать всякая да колдуну. — Плечами пожал. — Перекрещусь. Уже надумал. Франциск. Не очень-то по-русски звучит. Ну… Франц, если коротко, в память о моей Родине. — Он вздохнул грустно, глаза прикрыл.

— Хорошее имя. Хотя я привык к Франсуа.

— Ну и, как перекрещусь, жениться думаю?

— А что жена? Мы же в походах все время.

— Знаешь… Видел я одну женщину. На крыльце ее приметил. Диво дивное. Только… — Глаза его погрустнели. — Мыслю, выдана за кого-то уже.

— Это с чего ты так решил?

— Да не может такая красавица, и без мужа. Она не так юна, глаза грустные-грустные. Мне аж запеть захотелось одну песню нашу… Думаю, воюет он, любимый ее где-то. А она здесь, ждет его и тяжело на душе от этого. — Он вздохнул. — А я же ваш язык пока… Ну, так. Красиво-то говорить не научился.

— Горю твоему помогу, если смогу. Ну-ка. Расскажи, как выглядит.

Он начал описывать, а я чем больше слушал, тем понимал, что под описание подойдет достаточно много молодых девушек и женщин, которые служили в кремле и прислугой, и были при дворах бояр, да и при царском дворе тоже имелось приличное количество миловидных, но невероятно скромных и старающихся быть неприметными, женщин.

Вообще, все прекрасное народонаселение кремля старалось быть тише воды, ниже травы. Чтобы никто их не видел, не слышал. Видимо, защитная реакция такая — лучше не отсвечивать, свои дела делать и горя не знать.

Я слушал внимательно, и чем больше он говорил, тем отчетливее я понимал, что речь о Екатерине.

— Франсуа. Мне кажется, ты говоришь о… О той, что в хоромах царских живет.

— Да, думаю, служанка она. У царя же была царица. Вот думаю, ее…

Я не выдержал, начал смеяться, а он вскочил, покраснел весь, за шпагу схватился.

— Ты, Игорь Васильевич! Ты… Как можешь! Я тебе! — Замотал головой, покраснел весь. — Душу изливаю, как единственному, кто понимает, меня здесь сейчас. А ты!

— Полно, полно. Я не над тобой. Не про то подумал. — С трудом подавил смех, руку поднял в останавливающем жесте. — Садись, погоди. Мыслю я, что это не служанка, не… Как это у вас фрейлина, не придворная дама, а сама супруга Шуйского.

Глаза его на лоб полезли, и он резко погрустнел. Вздохнул, выругался какой-то сложно переводимой на русский конструкцией. Я, хоть и хорошо знал его родной, этого не очень понимал. Все же мат и брань в любом языке имеет свой колорит.

Плюхнулся мой француз за стол, насупился.

— Ну, видишь. — Вскинул на меня глаза. — Ты же ее в монастырь, господарь… Я могу… Я бы для нее…

Вот как заговорил мой француз.

— Ты погоди. Давай вначале точно все поймем, может не она. А потом, ну… Как сердцу-то человеческому не помочь. Если чувства взаимные будут, отчего и не венчаться. Только… Ребенок у нее. Девочка. Родилась недавно.

— Так это… — Он кашлянул. — Ну, у меня, может тоже, там во Франции дети есть. — Улыбнулся. — Кто знает. Годы-то мои, не твои. Постарше буду, погулял много в свое время. Пора и остепениться.

Я резко почувствовал себя какой-то свахой и от этого вновь чуть не рассмеялся. Но, ладно. С Екатериной мне все равно говорить надо. Перед отбытием в Фили зайду к ней. Спрошу о здоровье, ну и о будущем поговорим.

Дело это я отложил на вечер, пообещал французу поутру все рассказать. Все же мы собирались отбывать в Фили, встречать там пешую рать и Нижегородцев. Ну и тренировать, муштровать, учить. Несколько дней подготовки — и на Можайск.

Еще за эти дни присутствовал я на постриге в монахи Василия Шуйского. На удивление он особенно и не сопротивлялся.

Проходило это все в том же здании, где и лежал бывший царь. Чувствовал он себя до сих пор весьма плохо. Движения тяготили. Даже хотьба пешком вызывала очень сильную одышку. Поседел, обрюзг, был бледен и сильно потел.

На это действо пришло нас не так много. Помимо меня были мои верные телохранители, сам Гермоген, проводящий данное мероприятие, Трубецкой, Романов, Голицын и Ляпунов. Остальные бояре и мои воеводы-полковники были заняты другими делами, да и этот момент, видимо, их особо-то не волновал.

В свидетелях еще был хор, который пел во время службы различные молитвы.

Обряд провели быстро, а когда начали спрашивать по своей ли воле он постриг принимает, конечно, Василий ответил хмуро «нет». Это не вызвало удивления. Гермоген повторил прелюдию к вопросу, задал второй раз. Тот уже промолчал, только головой покачал. Ну а на третий раз злобно