Скала и ручей - Татьяна Николаева

были старшие сыновья Нимы. Техника безопасности не была нарушена, все шло по плану, но на середине восхождения, когда группа прошла самый трудный участок — ледопад Кахтари, — с соседнего склона сошла лавина. Погибло одиннадцать альпинистов из пятнадцати, а потери пхади никто не считал.

Но с того дня у резчика Нимы поседели виски и навсегда погрустнели живые голубые глаза.

— Твой сын умер, — вздохнул горец и посмотрел на луну странно блестящими глазами. — Мне жаль, Ринат. Что теперь ты будешь делать?

— Не знаю… Наверно, все так же. Работать. Ходить в тайгу.

— Зачем? Ведь теперь тебе ни к чему столько тенге. Если не будешь больше ходить в тайгу — авось, и проживешь подольше.

— Зачем? — эхом откликнулся Ринат. — Я зарабатывал не для себя. Цели больше нет. Жизни больше нет. Мне уже тридцать семь, и в ближайшее время чувства закономерно исчезнут. Тогда жить совсем будет незачем.

— Как это незачем? — изумленно вскинул брови пхади. — Ринат, жизнь — это дар Неба, и отказываться от него нельзя! Ты будешь проклят, будешь вечно скитаться между мирами, и тогда уж точно не будет никакого счастья. Горы забрали моих сыновей, забрали мою жену, но дали мне третьего сына. Я не смог дать старшим детям образование, не смог оплатить их школу, и потому они ходили в горы, носили вещи белых туристов. Но младший сын держит меня на земле. Я снова буду стараться ради него, жить ради него. Счастье — это не вечная штука, Ринат. Невозможно все время быть счастливым. Но горе дает почувствовать счастье острее.

— А если я ничего не чувствую? — в отчаянии воскликнул он. — Совсем ничего?

Нима вздохнул и посмотрел на него долго и ласково, как на провинившегося ребенка. Жесткой загрубевшей ладонью коснулся его заросшей щеки и внимательно заглянул в глаза. Пхади можно было дать как сорок лет, так и все шестьдесят, но в глубине его чистого, светлого взгляда плясала вечная лукавая улыбка, свойственная молодым и веселым людям.

— Представь, Ринат, что один человек — это скала, а другой — ручей. И вот лавины, камнепады и землетрясения создали скалу, а река, разделившись на миллионы маленьких ручейков, побежала по той земле, на которой скала стоит. Вода камень точит. Меняет его форму, цвет, делает его особенным. И она никогда не стоит на месте. Гроза ли, буря, солнце или жара — ручей загрязнится, но очистится под землей, высохнет почти до капли, но дожди снова напитают его. Ручей пробьет в скале дыру, сделает ее гладкой, податливой. Вода — это жизнь, Ринат. А камни… камни ставят на могилах.

Охотник поднялся, сунув руки в карманы. Горец говорил мудро, но сложно, и чтобы понять его, надо было знать его судьбу.

— Подари своей жене еще одного ребенка, Ринат, — добавил пхади тихо и осторожно. — Вы еще молоды, у вас впереди если не все, то очень многое. Сделав счастливым другого человека, своего самого близкого, ты и сам будешь счастлив. Ты будешь бороться за себя. А она — за тебя и за ваше общее счастье. И никакие камни, никакой дар не будут сильнее вас двоих.

— Ладно, достаточно на сегодня философии, — охотник потер виски, поморщился, как от зубной боли. — Мне нужна помощь, Нима. Ты лучше меня знаешь поселок и местных. Кто-нибудь приезжал сюда за последнюю неделю, из «белых туристов»?

— Да, были, — горец задумчиво потер подбородок. — Они ездят на большой черной машине и вынюхивают про тебя.

— Про меня? — удивленно переспросил Ринат. — Что ж ты молчал? Про жизнь да про счастье, а по делу — ни слова.

— Потому что не в этом дело. Что с того, что они катаются по горам? Как будто и без меня ты не догадывался, что за тобой следят. Твой заказ, видно, слишком большой. Слишком ценный. Живым тебя не отпустят.

— И что мне делать? Отказываться уже поздно.

Вместо ответа горец вдруг резко воткнул нож в крылечко и поднялся. Росту он был невысокого, но сидящему Ринату показалось, что он закрыл собой весь серебристый лунный свет. Глаза его загадочно блестели.

— Чем ты готов рискнуть за себя и за Тамару? Как высоко готов пойти, чтобы добыть то, чего ищешь?

— А ты знаешь, что именно мне нужно? — усмехнулся Ринат. — Я ведь никому не говорил.

— Тебе нужна не вещь, Ринат. Не аметисты и не километры. Тебе нужен покой. Все это время, все те пять лет, что я тебя знаю, ты всегда был, как ветер: ходил, не зная усталости, пролетал мимо, туда, обратно. Стремился, сам не зная куда. И вот теперь тебе больше не к чему стремиться, но ветер не может сойти со своего маршрута. Так и ты — не можешь все бросить и уехать в столицу, домой. Твой дом — здесь. А еще — здесь, — с этими словами пхади мягко коснулся смуглой морщинистой ладонью его груди. — И еще — там, где она, — многозначительно повел он бровью, посмотрев наверх. — Как высоко ты готов пойти, чтобы защитить свой дом, Ринат?

Прервавшись, Нима умолк, довольный своей пламенной речью. Ринат коснулся флиски там, где тронула его рука пхади, и задумчиво прикрыл глаза. Будто что-то теплое шевельнулось внутри в ответ на прикосновение.

— До конца, — тихо ответил он.

— Тогда идем. Я покажу тебе этот конец, — так же негромко и торжественно ответил Нима и ловким движением отправил нож в кожаные ножны на поясе.

— Я позову Тамару, — Ринат поднялся, но пхади остановил его жестом.

— Не надо. Пусть спит. Это должен увидеть только ты.

Усмехнувшись, охотник пожал плечами и последовал за ним.

Двор остался позади, и ночной поселок казался совсем неживым, притихшим в холодном лунном сиянии. Покосившиеся горные хижины вырастали из-под земли в беспорядке, под ногами валялись палки, доски, обломки. Без рюкзака, горных ботинок и трекинговых палок идти было непривычно, но пхади гордо шествовал впереди, словно шел на важную миссию, и ему ничего не оставалось, кроме как держаться следом. На этот раз дороги он не знал, и внутренний компас тоже не работал.

Когда путники миновали поселок, тайга сразу же сомкнулась у них за спиной голубыми ветвями елей. Грунтовая дорога сразу же превратилась в узкую, едва различимую во мху тропинку, откуда-то появились торчащие из земли корни, поваленные деревья, колючие кусты и торчащий во все стороны бурелом. Пхади перебирался через завалы, то пригибаясь под вековым кедром, то перепрыгивая ворох березовых веток, а Ринат, которому все-таки простые дороги были привычнее, шепотом ругался, в очередной раз получив веткой в лоб. Идти приходилось