Майор. Назад в СССР. Книга 16. Часть 1 - Максим Гаусс

Я оставил Саблина в углу центрального зала, лицом к стене. На коленях. Пусть чувствует. Козырев выглянул из своей комнаты — я видел его тень в проеме, видел, как он сжимает в руке бутылку из-под водки. Я махнул ему, мол, сиди и не высовывайся. Всему свое время.

Сам сел напротив раненого чекиста. Достал его же «Стечкин», сначала хотел его разобрать. Но потом передумал, просто положил рядом, пусть отогревается. Мой пистолет был при мне, лежал в кармане куртки.

— Я думаю ты понимаешь, что выбора у тебя особого нет. Рассказывай. И то что ты скажешь, будет играть прямое значение для того, чтобы мне решить, оставить тебя в живых или же поступить с тобой так же, как ты с Суховым!

Саблин молчал. Губы его побелели — от боли или от упрямства. Он смотрел в пол, и я видел, как он собирает остатки достоинства, как пытается сохранить лицо.

— Что рассказывать? — наконец выдавил он. — Я ничего не знаю.

— Ты врешь! — спокойно пояснил я, почесав затылок. — Не упрямься, только хуже сделаешь! Меня интересует много вопросов…

— А мне плевать, что там тебя интересует! — презрительно хмыкнул предатель.

Ага, ну, эта тактика мне знакома — ничего хорошего он этим точно не добьется, уже проходили такое не один раз.

— Вот как? — я наклонился ближе. Наши лица разделяли каких-то тридцать сантиметров.

— Ты убил Сухова. Бросил его в расщелину, как бродячую собаку. Ты, тварь паршивая, отравил четырех человек чаем, пока они спали. Они ни в чем не виноваты, они доверяли тебе. Ты же офицер КГБ! Вспомни тот момент, когда тебе выдавали погоны! Они называли тебя по имени, мы работали вместе, а ты подмешивал им в кружки смерть? И теперь ты сидишь здесь, скулишь от боли и говоришь мне, что «ничего не знаешь»?

Он дернулся, но промолчал.

— Ты хоть понимаешь, что такое умереть от отравления, когда тело и без того испытывает сильный стресс и перегруз? Им было страшно, у них наверняка есть семьи. Ты видел их лица, Саблин? А? Ты понимаешь, что натворил? Ты смотрел им в глаза, пока они корчились?

— Громов, катись к черту, — прошипел он.

— Это успеется. Ты мне вот что скажи, за что ты продался Беркутову? Что он тебе пообещал? Карьеру? Звание? Государственную награду? Что?

— Уже не важно. Я провалил дело.

— Верно, провалил. Потому что не рассчитал свои силы. У тебя были шансы, но нет, тебе захотелось покрасоваться, а ведь мог просто пристрелить меня ранее, чего же ждал?

Я продолжал давить морально, видел, как его раздирает изнутри. Совесть где-то ещё имелась.

— Да хватит уже! Тебе-то какая разница?

— Нет, не хватит, — я повысил голос, надавив. — Я скажу, когда хватит. Ты работал на человека, который продает страну. Я знал подобного ему, генерал-майор Калугин. Слышал про такого? О, конечно же ты слышал, ведь его убийство получилось максимально чистым. Его убили свои же, а я просто наблюдал со стороны, дергая за ниточки. Чисто и наверняка. Раньше такого никто не делал.

— Я знаю, кто ты! Ты всего лишь один человек! которому повезло. А я офицер КГБ!

— Да, зато какой человек! — ответил я, усмехнувшись. — Но в отличии от тебя, я верен своей стране, а ты просто кусок дерьма. Где слаще, там и липнешь. Ты предатель. Хуже того — ты сам помог развалить систему, сдал все, что у тебя было человеческого. Совесть. Честь. Присягу. Ты даже не за деньги это сделал. За обещания. За звание, которого ты уже не получишь. Ты купился, как последний щенок, на подачку. И теперь ты хочешь умереть молча, как герой? Не выйдет. Герои не травят своих. Я доложу в штаб, и уверен вердикт будет справедливым. Ты более не являешься сотрудником КГБ, ты предатель.

Он поднял на меня глаза. В них уже не было прежней стали. Только усталость и, кажется, что-то похожее на стыд.

— Ты не знаешь, каково это, когда тебе не оставили выбора, — тихо сказал он.

— Оставили, — отрезал я. — Выбор есть всегда. Даже когда тебе в спину дышит смерть. Я выбирал. И ты выбирал. Поэтому, мы по разные стороны.

Я тяжко вздохнул, шагнул ближе, взял его сломанную кисть — бережно, рывком. Он дернулся от приступа боли, но я удержал. Постепенно начал давить. Медленно. Сначала на мизинец. Потом на безымянный. Наращивая давление, как на гитарной струне.

Он закричал. Не мужественно, не сдержанно. Он заорал — хрипло, со слезами, с нотками бессильной ярости. Звук разнесся по бункеру, ударился о бетонные стены и вернулся эхом, многократно усиленным.

— Итак, поговорим?

— Да! Буду! Прекрати!

Я отпустил. Он сполз по стене, вытирая лицо рукавом. На глазах — слезы. Не от боли. От унижения. Я видел это в Афганистане, когда пленные понимали, что больше не могут играть роль.

— Давно на Беркутова работаешь?

Сбивчиво, выдыхая слова с паузами, он заговорил:

— Года два. С позапрошлой осени. Он вышел на меня через одного человека в управлении. Сказал, что нужен «свой глаз» в «Спектре». Денег дал сразу — полторы тысячи. И пообещал быстрый карьерный рост, до подполковника уже через шесть лет, если все сделаю чисто.

— Что значит «чисто»?

— Без следов. Без шума. Чтобы никто не копал. Вертолет — подстроили аварию, когда поняли, что объект не пустой. Сухов — убрали, потому, что он знал про Козырева и его бы заподозрил. Чай… Чай я сам сыпал. Цианид. Мне дали в ампулах. Растворяется без следа.

У меня внутри закипало. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Зачем нас всех сюда притащили? Зачем меня? Отца здесь нет и не было.

Саблин поднял на меня мутные глаза.

— Ты — приманка, Громов. И одновременно смертник. Если операция вскроется — крайним назначат тебя. Таков план. Капитан Громов, герой Афганистана, вдруг самовольно покинувший место службы, организовавший экспедицию без санкции своего командования, погубивший людей в экспедиции и самом бункере. Легенда уже готова. Беркутов написал докладную на имя начальника ГРУ. Там всё — от твоей психологической неустойчивости до связей с ненадежными элементами. Ты стал бы героем, у которого поехала крыша и который сам испортил себе репутацию.

— Что вы хотели сделать? Выкрасть оставшиеся секреты, добить всех, а меня выставить психом-убийцой? Например засевшего внутри, с бомбой? Чтобы взорвать и себя и других. А твое тело? Ты бы сбежал, но для всех пал бы смертью храбрых, да?

— Труп? — он усмехнулся горько. — Осипов и Бауманов должны были забрать