Майор. Назад в СССР. Книга 16. Часть 1 - Максим Гаусс

— Угу! Раньше нужно было думать! — процедил я, затем добавил. — Ты совершил самую большую ошибку в своей никчемной жизни! До самого конца не отмоешься.

Наклонившись, я поднял его «Стечкин», отряхнул от снега и быстро проверил. Так-то ствол надежный, что произошло и почему тот не выстрелил — с ходу не определить. Магазин полный, патрон в стволе есть. Любопытно, но этому наверняка есть логичное объяснение.

Скорее всего, выстрела не произошло потому, что оружейное масло на такой низкой температуре попросту задубело, по сути превратившись в смолу, а сам механизм промерз. Судя по всему, Саблин ранее сначала выходил из бункера на мороз, потом вновь вернулся к костру, отогрелся и вышел вслед за мной. Внутри образовался конденсат, даже в небольшом количестве, а после он же и замерз превратившись в иней. Возможно, порох в патронах тоже просел, капсюль задубел. Пожалуй, тут была совокупность нескольких факторов. Фортуна по-прежнему на моей стороне.

Пальцы у меня дрожали — в большей степени от холода, и возможно, от выброса адреналина.

И вдруг заработало судно на воздушной подушке — двигатели взревели так, что снег взметнулся столбом. В полумраке я увидел, как распахнулась дверь кабины, и оттуда выскочил Бауманов. Невысокий, коренастый, в темном комбинезоне и с автоматом Калашникова наперевес. Он почти не целился — просто открыл огонь в нашу сторону, поливая пространство очередями. Это эффектно, но совершенно не эффективно.

Пули хаотично взрывали снег, фонтанчики взвивались то тут, то там. Одна из пуль ударила по льдине рядом со мной и крошечные осколки льда хлестнули по лицу.

— Ложись! — крикнул я Саблину.

Он неловко упал сам, прижимая поврежденную руку к телу, и замер, вжимаясь в снег.

Я прыгнул за торос. Тело работало само — перекат, группировка, нырнул за ледяную глыбу, словно за бетонную стену. Вторая очередь ударила в лед, как раз в том месте, где я только что был. Крошка снова брызнула в лицо, холодно и остро.

Бауманов стрелял вслепую. Метель и полярная ночь мешали ему видеть, но он приблизительно знал, где мы. Возможно, даже, видел движение. Горец, мать его. Чувствовал.

— Осипов! — заорал Бауманов. — Ну, давай!

Второго я не видел. Значит, он изначально не был на судне, скорее всего, он уже где-то рядом с нами. Не просто же так судно какое-то время просто стояло, не двигаясь с места.

Я торопливо прижался спиной к льдине, вытащил свой ПБ-1С. Прикинул расстояние до СВП. Нет. Бесполезно бить из пистолета на такой дистанции, только свою позицию зря выдам. Но сидеть и ждать случайной пули тоже не дело. К тому же, в расстегнутой куртке, без шапки и перчаток, на ветру было холодно. А ледяная рукоять пистолета вызывала боль в руке, сводила мышцы. Так долго не просидишь.

Я бросил взгляд на Саблина — тот бесформенной массой скрючился за льдиной. Очевидно, что его судьба тех двоих не сильно волновала, иначе стрелять бы не стали. Что же, это даже хорошо. Слаженной работы у них не получилось, хотя могли бы все сделать как положено. Просчитались, причем глупо и все вместе.

На чекисте тоже была расстегнутая куртка, шапка отсутствовала, а состояние было каким-то вялым. Он неестественно медленно реагировал на угрозу, не пытался сменить позицию.

Плевать на него… Хотя, нет! Он многое сможет рассказать, прояснить картину и возможно дать ответ, на кой-черт я сдался Беркутову⁈

Я приготовился перебежать к нему и затащить к себе, затем сделать пару выстрелов в сторону судна. Чтобы шугануть. Сумасшествие, конечно. Но другого выхода и не было. Саблин — предатель, Морозов ранен, врач в бункере. И я один против двоих с автоматом.

Бауманов прекратил стрельбу, начал лавировать и подгонять судно ближе. Где же, черт возьми, Осипов?

Когда рев транспорта усилился, я крепче сжал пистолет, пытаясь унять дрожь. Заметил справа промелькнувший силуэт. Это точно Осипов — эти двое решили взять меня в полукольцо? Ну-ну!

Вдруг, со стороны бункера послышалась стрельба. Кто стрелял, непонятно. Но тем не менее, ему удалось спугнуть Осипова, а я, изловчившись выстрелил ему вдогонку и, кажется, зацепил в плечо. Тот коротко вскрикнул и скрылся. Далее я увидел, как судно поворачивает — и уходит с линии огня. Ведь СВП, это вовсе не бронетранспортер, брони там нет. Так и оказалось, судно прошло мимо, быстро скрывшись в темноте. Стрельба со стороны бункера тоже прекратилась — расстояние до него примерно метров тридцать.

Тишина. Только громко выл ветер. Погода снова портилась.

Я поднялся. Ноги дрожали от волнения и холода. Подошел к Саблину. Он сидел на коленях, опустив голову, прижимая к груди сломанную руку. Смотрел в ту сторону, где скрылось судно. С надеждой, которая медленно умирала в его глазах.

— Ну что, герой⁈ Они тебя бросили! — громко крикнул я. — Ты для них теперь обуза, улика. Отработанный материал.

Он не ответил, его лицо перекосило от угасающей ярости и злости. Боль, страх и осознание безысходности говорило само за себя.

Я заломил ему здоровую руку за спину, рывком поднял на ноги и потащил к бункеру. Он даже не сопротивлялся.

Морозов стоял у открытой гермодвери, облокотившись о стену, дышал тяжело. В руках автомат Калашникова, возможно, тот самый, что ранее был у Козырева. Выглядел он неважно, но в глазах горела решимость, что я невольно уважительно кивнул.

— Ты вовремя подоспел, — крикнул я. — Спасибо!

— Я слышал, что он говорил, — ответил Морозов глухо, смотря на Саблина с такой ненавистью, что она чуть ли не физически ощущалась в воздухе. — Выходит, мы все это время рядом с предателем ходили. Чай с ним пили. Спали рядом. Мы с ним даже работали вместе. Как же так?

— Дерьмо случается! — бросил я. Сейчас у меня ни к кому не было доверия. Ушлые люди повсюду.

— Это же он Сухова убил? И наших ребят? — спросил врач.

— Он. Можете потом спросить, как и зачем. Если совесть осталась, расскажет.

Морозов дернулся, потянулся к пистолету, но доставать его из кобуры не стал. Я увидел, как его рука дрожит. Не от слабости. От ярости, которую он с трудом сдерживал.

— Внутри поговорим, — сказал я. — Нужно согреться. Так и замерзнуть несложно.

Мы прикрыли внешнюю дверь. Внутреннюю закрыли, затем подперли ящиками, контейнерами, всем, что было здесь ранее. Врач Михаил Иванович молча подошел к Саблину, осмотрело ему руку. Перетянул, повесил на перевязь — грубо, без всякой осторожности, так, чтобы только зафиксировать. Даже обезболивающего не дал.

— Сволочь