Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

— Нечего, — признался я. — В гневе письмо на мелкие клочки порвал.

— Ты — в гневе? — опешила она.

— А я что, не человек? — парировал я.

Тряхнув головой, она вернулась к важному:

— Ты должен помочь ему!

— Уже, — кивнул я. — Из чистой ненависти отправил в Чернигов лучших своих людей, написал письма к тем моим, кто в Чернигове уже живет. Город сейчас — одна большая стройка, и строят его в основном мои структуры.

София закусила губу и отвела взгляд, устыдившись своих упреков.

Глава 19

До чего же хорошо дома! Уделив вечер семье, я с головой окунулся в дела. В первую очередь — поездка по Мытищам с сидящим передо мной на лошади Андрюшки. Ему это в новинку — не по Мытищам кататься, а с папой время проводить. Поначалу малыш стеснялся и побаивался, но уже к концу первого дня начал засыпать меня вопросами, улыбаться и вообще понимать, что у него есть отец. Хорошо — однажды вся отстроенная мной махина перейдет в руки Андрея, и его нужно воспитывать правильно. Не панацея — я вложил в Ураза столько, сколько мог, но он все равно выбрал собственный путь. Над завещанием думать придется — он там одним из основных наследников значился, а теперь у него большая должность, большой город и большие потоки всего подряд. Пока решил отписать ему то, что в том регионе есть — торговая контора, логистическая контора и прочее.

На письма — мои и Софии — Ураз отвечает регулярно и объемно. Почерк похож, но я же вижу — писарь работал. Это нормально для статуса воеводы. По делу Ураз пишет мало, а я пытаюсь избегать прямых советов по управлению. Их я направляю тамошним дьякам — воевода рулит в основном контингентом и обеспечивает монополию на насилие, а под этим — колоссальная работа по отстройке города. В районе Чернигова бунтовщиков передавили быстро — их там было мало, потому что из города разве что доски строительные спереть можно, а этого добра везде навалом.

Киевщина бурлит, бунтовщиков гоняют в хвост и гриву, часть сложила оружие от одной только вести о победе Государя над Жигмондом, но когда кровь пролилась, а маховик насилия набрал обороты, быстро его остановить невозможно. Сам Царь нынче в Киеве живет, и оттуда мне письма пишет. Его и его дружину, разумеется, город встречал с цветами, и от этого массовые репрессии проводить было как-то неловко. Пришлось ограничиться парой «падших» епископов и бывшими киевскими воеводами — теми, кто посмел выжить вместо того, чтобы героически умереть в попытке подавить бунт.

Ох и длинные письма Иван Васильевич пишет — их даже прочитать-то сложно из-за общего дефицита времени, а уж отвечать… Но отвечаю — куда денешься? И пишет, зараза, столько, что гонцы через день в Мытищи приезжают. Пришлось завести специальную тетрадь для учета — когда и о чем изволили писать Иван свет Васильевич.

Мытищи не больно-то изменились, но к старым «энергетическим ядрам», запитанным от реки, добавилось несколько паровых двигателей. Тарахтят, воняют, регулярно ломаются, но паровые молоты и лесопилка большую часть времени работают отлично. И я успел на испытания опытного пароходика — третьей его версии, потому что две первые успели взорваться в мое отсутствие. Без фатальных жертв, но у Евгения Андреевича, бывшего кузнеца и актуального работника «КБ Паровик», теперь вместо левой руки слуга Петр.

Испытания можно было провести и чуть раньше согласованной мной даты восьмого сентября, но я решил приурочить их к Рождеству Пресвятой Богородицы. Можно было бы и к Новому году, который по-прежнему первого сентября, но я решил, что Богородица будет лучше.

Ради такого дела из Москвы в гости нагрянул Данила Романович. Он бы и раньше приехал, чисто меня повидать да из первых уст о походе на Речь Посполитую послушать, но дела не пускали. Я был Дворецкому рад, и с грустью отметил, насколько Данила исхудал, растерял половину седых волос и покрылся морщинами. Невольно думаю о том, что хорошо, что он приехал — может последний раз видимся, упаси-Господи.

Сам Данила, похоже, думает о том же, поэтому весь вчерашний вечер, пока мы ходили в баню и обильно ужинали, предавался рефлексии:

— Тогда, когда супротив Орды на стенах монастырских стояли, я уж прощаться начал, — признался он в том, что я понял еще тогда. — Короток путь твой казался, да и мой не шибко длиннее, но не знал тогда, что путь сей мы только начинали.

— А я говорил, — улыбнулся я.

— Ты, Гелий, чего только наговорить не успел, — отшутился Данила. — И — сразу скажу — кругом прав оказался. Погоди нос-то задирать, подумаем давай сперва. Враги у Руси ранее были понятные — степняки, поляки да литовцы. Теперь — вон, Киевщина на дыбы поднялась. Европа к сече готовится — сразу вся, от Франции и до границ наших. На Юге — персы Оттоманщину доедают, а как доедят, одному лишь Господу ведомо, куда пойдут.

— И пойдут ли вообще, — добавил я.

— И пойдут ли вообще, — согласился Данила и спросил. — А теперь скажи, Гелий — рад ты правоте своей?

Подумав, я ответил:

— Не то чтобы прямо «рад». Человек — существо ненасытное, и теперь я знаю, где и как я мог поступить лучше. Но это «лучше» — в деталях и мелочах, потому что глобально я ничего не мог изменить — разве что в скит уйти лесной, и дать Святой Руси жить так, как она привыкла.

Хмыкнув, Данила улыбнулся:

— Хорошо, что не ушел — эвон как ладно получилось: и степь присмирили, и да самого Цареграда сходили. Веришь ли — даже отроком мечтать не смел его увидеть, не то, что воевать.

Я бы на месте Данилы не на походы смотрел, а оглядывался назад иначе, оценивая грандиозный рывок из Средних веков в Новое время, который благодаря мне совершила Русь — и он еще не закончен! — но воинской аристократии это делать трудно, поэтому поправлять не стану.

— Тогда, когда мы смотрели на врата Царьграда, я понял, что мир можно переломить. И понял, что не зря Господь тебя на Русь отправил. Посмотри на нас — столько войн, столько трудов, а мы до сих пор живы. Значит — не зря.

— Совсем не зря, — отозвался я, но решил быть честным.