Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

— Пожалуй, дивно, — решил Данила.

— К тому же мы видим только краешек «дива», — продолжил я. — Для этакого блюда нужны типография газетная и наша паровая мясокрутка. Дичь смалывает так, что на языке тает.

Данила попробовал колбаску и пожал плечами:

— Мягко и тает, но как-то… — покачал трехпалой рукой.

— Вот так попробуй, — предложил я, положил ломоть колбасы на хлеб, откусил и тут же заел маленьким свежим огурчиком.

Первые парники урожай уже дали.

Данила повторил, пожевал, сверкнул глазами и впихнул в рот остатки, сразу же взявшись собирать второй бутерброд.

Наевшись и взяв «на вынос», в дорожку, лесной земляники — тоже уже пошла — мы поехали дальше, и Данила внял моему приглашению пересесть уже с телег (пусть и подрессоренных) на «конку». Пересели. Вагончик первого класса роскошью не блещет, но в нем чисто, светло, а мягкие кресла под задницами почти не трясутся.

— Как в клетушке, — чисто из принципа заметил Данила.

— В ливень ты бы иначе решил, — парировал я. — Было бы «как в избе на колесах».

— А я дождь по конке ездил, — ухмыльнулся Данила в бороду.

— Каждому свое, — улыбнулся я.

Москва даже в эти времена огромна, и перестраивать ее будут еще наши внуки. Но северо-восточная ее сторона — та, которая лет через десять сольется с Мытищами в одну большую агломерацию — вызвала удивление даже у меня. Не высотки, конечно, и «будущим» я это назвать по своим меркам не могу, но застройка до боли похожа на имперскую: симпатичные каменные домики в один-два этажа с деревянными пристройками, ладные, выложенные булыжником дороги и ровные ряды керосиновых фонарей. Ближе к центру улицы становятся, как ни парадоксально, похуже, но в районе Китай-города, с поправкой на укрепления, снова становится красиво — белый камень, новые здания с колоннами, подновленные храмы. Вот теперь вижу — не зря Третьим Римом зовемся!

Конка кончается на окраине Китай-города. Здесь выстроен симпатичный вокзальчик для пассажиров, несколько крупных складов для товаропотока и конюшни. Я заглянул в каморку начальника этого края конки — перепугался сильно, и еще в поклоне начал доставать учетные ведомости — и спросил, как идут дела. Дела шли отлично — заполняемость регулярных рейсов пассажирами и грузами почти стопроцентная. Если так и дальше пойдет, через пару лет окупим первую ветку и начнем окупать вторую, которая сейчас готова на треть. Вдвоем самих себя окупать будет сподручнее.

Академия стояла поодаль. Фасад недавно белили, поэтому трехэтажный, вполне античной архитектуры особняк с колоннами и большими окнами радовал глаз. Данила отправлял вперед гонца, поэтому на крыльце выстроились все сотрудники Академии. Чуть больше трех десятков пока, до полноценного НИИ далеко, но для начала очень даже неплохо — особенно если правду Данила мне рассказал, а не пересказанные кем-то байки.

На лицах ученых были страх и надежда. Молодые, не больно-то в свою пользу верящие из-за колоссальной машины Мытищ, они стояли и смотрели, как мы подходим к крыльцу. Страх — на лицах тех, кто решил, что сейчас я в порыве ревности велю сварить всех в масле. Надежда — у остальных, и их — меньше.

Мы с Данилой подошли, люд нас поприветствовал и исторг из своего коллективного организма Юрия Владимировича, тридцатидевятилетнего — он тут самый старший — главы Академии Наук. Бывший приказной дьяк своему назначению не рад, потому что ни статусом, ни барышами не пахнет, но, как и положено смиренному христианину, крест несет не шибко много жалуясь. Сам Юрий Владимирович образование имеет, но, очевидно, сидит здесь чисто для администрирования.

— Как себя чувствует отечественная наука? — спросил я, когда мы поднялись на крылечко и вошли светлое, украшенное позолотой и коврами, фойе.

— Слава Богу, не перемерзли за зиму, — перекрестился Юрий. — Дров меньше привезли, чем уговорено было. Хотел я пожаловаться, но убоялся казначеев беспокоить.

— Ах ты, шельма! — начал стремительно багроветь и увеличивать громкость Данила. — Я же сам возы с бумагами проверял!

Юрий Владимирович моментально упал лицом в пол:

— Не вини казнить!

— Казни-и-ить? — нехорошо пророкотал Данила. — Да тебя, пса шелудивого, за то что ученый люд в алчности своей морозишь не казнить, тебя на куски заживо порубить мало!

Ученые замерли сусликами, побледнели лицами и начали аккуратно смещаться в темные уголки, подальше от нах нехорошо подставившегося Юрия.

— Тебя Государь лично сюда сажал! — напомнил дворецкий. — Дабы холил ты и лелеял тех, кто поведет Святую Русь в светлое будущее, а ты — дровишками приторговываешь?

— Не так все было, Данила Романович! Клянусь — меньше нужного привезли! — сделал Юрий еще хуже.

— Стало быть — я вру? — взревел Данила. — Стало быть — за возом дровяным уследить не могу⁈ А ну-ка пса этого в яму! — махнул дружинникам. — В бумагах и дровах изыскание учинить, а за ним — суд! Сам проверю!

Пытающегося оправдываться горе-администратора утащили, и в фойе повисла гнетущая тишина.

— Вот ты к диковине веди! — ткнул Данила пальцем в самого бородатого.

Тот подпрыгнул, перекрестился и отвесил поклон.

— Как звать? — уже спокойнее спросил дворецкий.

— Василием, Данила Романовыч. Георгия сын.

— Веди, Васька, — велел Данила.

Не думаю, что без неосторожной жалобы Юрия на самого себя я бы заметил неладное, но… Как будто ковров на полу меньше, как будто гобелены висят не совсем те, которые согласовывались, как будто — да — часть помещений потемнела и потрескалась: зимой плохо топили, копилась влага, штукатурка деградировала. Не думаю, что прав на сто процентов, но некоторый распил виден невооруженным глазом.

Прототип ждал нас в большом зале в правом крыле первого этажа. Стоял на столе и выглядел ничуть не лучше наших ранних паровиков — колесо с ручкой, обмотанный медной проволокой вал и да металлических контакта, разведенных в стороны. Магниты закреплены неровно, но достаточно и того, что местные работники прототип собрать смогли, а мои — нет, хотя у последних ресурсов и кадров было больше. Подумаю над мотивацией, в основном негативного свойства — зажрались мои мудрецы, обленились, а здешние в холоде и голоде (ладно, не голодали — по рожам видно) прыгнули на пару веков вперед.

Василий взялся за ручку сам и начал крутить. Сначала — медленно, потом быстрее. Между контактов мелькнула короткая, злая искра. За ней — следующая, и следующая. По комнате