Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

— По крайней мере с нашей колокольни. Русь нынче крепка и обильна, и порядок в ней в кои-то веки есть. Европу разобьем, договор заключим, а дальше — кто знает? История человечества на этом не остановится — родятся дети, внуки, правнуки, и мы не можем за один короткий век сделать их жизни спокойными и сытыми. Все будет зависеть от них. Справятся, как считаешь?

— Справятся, — уверенно кивнул Данила. — А нет — на том свете их уму-разуму научим!

Посмеялись, и Дворецкий посерьезнел:

— Знаешь, что я заметил, Гелий?

— М?

— Раньше все одеяло на себя тянули, себе выгоды искали. А теперь — то же самое.

— А где наблюдение? — удивился я.

— А вот оно, — ухмыльнулся в бороду Данила. — Как будто ничего не изменилось, но раньше «на себя» было «на свой род», а теперича — сначала на, как ты говоришь, «институт», а уж внутри него — на себя. Воруют, псы алчные, ничуть не меньше, чем раньше, но работы делают больше — не родом теперь хвалиться приходится, а этим своим «институтом».

— Роду-то денег казенных не дают, — с улыбкой кивнул я. — Спасибо, Данила.

— За что? — не понял он.

— За то, что заметил то, что иным кажется никчемным, но на самом деле важнее земель и выкупов Оттоманских.

К Яузе мы отправились сразу после службы в храме, прямо с батюшками, и первым делом отслужили молебен. Погода неплохая: бледно-синее небо, легкий, прохладный, пахнущий убранными полями ветерок и солнышко, спешащее отдать земле последнее в этом году тепло.

Пароходик мы испытывали в опытном доке. Сооружение сложное, крытое. Вода в него запустится только если клапан повернуть, но сейчас — не нужно. Корявый деревянный прототип (украшенный, однако, резьбой, потому что мастеровые у нас чувство прекрасного утратить не успели) стоял на помосте. Колеса — в воздухе, и по воздуху же колотить лопастями будут: с тягой пока проблема, и мы решили не осложнять прототипу жизнь.

Котел — клепаный, пузатый. Свежие заплаты и никакой копоти — отполировали до зеркального блеска. Над котлом — медные трубки с кожаными манжетами и обмотанными паклей сочленениями. Цилиндр с рабочим телом — сбоку, длинный, с грубой крышкой на болтах. Из него торчал тяжелый шток. Дальше — шатун, переходящий в вал. Вал — отсюда уже не видно, потому что конструкция уходит под палубу — присоединен к колесам с лопастями.

В открытой топке уже лежат угли, и после первичного осмотра («экий струг занятный» — оценил Данила) мы покинули сарай. Техника безопасности — превыше всего, и запускать механизм ученые будут при помощи деревянной рамы с рычагами. Сиречь — удаленно.

Я на постеснялся отойти дальше условленной черты, тем самым дозволив отойти и остальным. Ближе всего, как ни странно, остались батюшки — молились, крестились и вообще радели за успех проекта.

— С Богом! — дал я отмашку.

«Левая рука» Евгения Андреевича, Петр, по взмаху начальника дернул рычаг. Где-то там, в сарае, в топку от этого засыпались свежие угли, а Петр приналег на рычаг второй, раздувая меха. Третий рычаг — открывающий клапан и запускающий механизм — Евгений Андреевич нажал сам. Сарай затарахтел так, что слабонервная часть зевак позакрывала ладонями уши, но разбежаться сил в себе не нашла. Ждем, молимся с утроенной силой.

Двигатель тарахтел ровно, в небо над сараем поднимались пары и дымы, и через двадцать минут я решил, что ежели не рвануло до сих пор, значит не рванет и в ближайшее время. Мы подошли к сараю, слуги открыли двери, и мы увидели, как трясущийся от вибрации прототип гоняет воздух лопастями.

— Ишь ты, — перекричал грохот Данила. — Аки веслами бьет.

Блестящее понимание концепции!

— Большой успех, братцы! — перекричал грохот и я, обернувшись к ученым. — Еще немного — и течения с ветрами перестанут быть помехой! Здесь, сегодня, в этом маленьком сарае, с Божьей помощью и пред очи Его, вы помогли человечеству сделать грандиозный шаг в будущее. Ура!

— Ура-а-а!!! — отозвались ученые, а батюшки приосанились так, будто лично очи Его сюда направляли.

— Глуши, — велел я и покинул сарай в компании Данилы и других важных людей. — Однажды корабли станем делать из железа, и паруса с веслами им будут не нужны, — заявил я.

— Побаиваюсь я, ежели честно, — признался Данила. — Пушек, стрел да мечей не боюсь, а диковин таких вот, громыхающих да дымящих, побаиваюсь.

— Понимаю, — не стал смеяться я. — Пушка или меч — они понятные, и как людей убивают тож понятно. А это, — кивнул на сарай. — Дело новое, незнакомое, и пес его знает, как именно оно голову может проломить.

— А оно может? — заинтересовался Данила.

— Конечно.

Дворецкий призадумался, повздыхал и наклонился ко мне ближе:

— Мне седмицу тому назад умники из Академии Наук гонца присылали. Сказывают — удумали диковину такую, что и в Мытищах нет.

Испытав острый приступ ревности, я не поверил:

— Ой ли?

— Головы проламывать, сказывают, не может, но ежели рукоятку как следует накрутить, человек за мертва упадет, будто сам собой, — добавил он.

Кажется, понимаю.

— Надо ехать, — решил я.

— Съездим, — пообещал Данила.

Глава 20

По пути в Москву мы остановились отдохнуть и покушать в трактире. К нему уже в мое отсутствие пристроили второй этаж с вип-залом, поэтому мы с Данилой не мешали другим гостям, а они — не мешали нам. Я заказал щи из квашеной капусты с говядиной с натертыми чесноком пампушками, а Данила — уху из судака с лепешкой из тандыра. Супчик ушел в желудки быстро и в молчании — проголодались — а после, подумав над меню, Данила заказал новинку. Она же — самый дорогой пункт в меню.

Если бы кто-то из времен хотя бы СССР увидел, что самое дорогое блюда являет собой батон мытищинского производства колбасы по «Докторскому» рецепту, которую официант сервирует на расстеленной на стол газете, он бы выпал в осадок до конца дней своих, в XVI веке газета без всякой колбасы стоит очень дорого, а ежели с ней… Не только экзотика оценивается, но и объективная себестоимость.

— Ишь ты… — со смешенными чувствами наблюдал Данила за сервировкой. — Плата аки за диво дивное, а даже блюда серебряного не оказалось.

— Не