Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

— нет на Руси нынче города, который рискнет отравить Грека. Слишком много денежных потоков завязано на мои структуры, слишком велика любовь ко мне у Православной Церкви. Иван Васильевич разве что приказ отдать может, но его характер с отравлениями не сочетается, он предпочитает демонстративные силовые операции и судебные процессы.

Воевода Вязьменский лицом смугл, борода — клинышком, по-русски говорит отлично, но с легким степным акцентом. Сам — из Ногайской орды. Той ее части, что поумнее. Зовут Карач-беком. По-нашему — Карач Ямгурчиевич. Некогда мурза, а теперь — князь. Правильный выбор сделал еще тогда, когда Девлет-гирей приходил под монастырские стены, со своими людьми присягнув Государю. Воеводой сюда его поставили потому, что с местными лучшими людьми он не связан, а значит зависит от центра. Уверен, ворует Карач Ямгурчиевич не хуже других, но это — не мое дело.

Под руководством Протопопа Григория мы провели молебен (воевода, само собой, давно в Православие крестился), и под приветственный колокольный звон храмов вошли в город. Проезжая верхом по узким, грязным, извилистым, попахивающим тухлой водой в канавах и нечистотами улочкам с хаотично натыканными дворами, я думал о том, что в какой-то степени сожжение города дает ему шанс на нормальную организацию пространства.

Дорого и проблемно перестраивать целое, как это делается в Москве, а вот на месте пожарищ новое строить сплошное удовольствие. Сломанные пожаром людские судьбы сейчас, прости-Господи, в расчет не берем — много людей в Чернигове жизни и дома потеряли, но теперь древний город стремительно восстает из пепла, обретая широкие прямые улицы, каменные «казенные» здания и — вообще небывалое дело! — все это строится по генеральному плану.

Ну а Вязьма… Вязьме, слава Богу, сожжение не светит — ни силовое, ни… Стоп!

— Карач Ямгурчиевич, покажи пожарные станции, — попросил я.

В паре городков по пути пришлось снимать воевод с должности за то, что пожарное хозяйство к положенному виду не привели. Не из лени, из чистого стяжательства — бюджет в карман, бумажка — «наверх», а пожар тушить предполагалось по старинке, ведрами да молитвою.

— С какой начать желаешь, Гелий Далматович? — не смутился воевода. — Согласно указу Государеву, который год содержим в порядке четыре станции — северную, западную, восточную и южную.

«Который год» — это хорошо. Если правда — хорошо само по себе. Если нет — хорошо в плане возможности проверить.

— Южную, — выбрал я, страхуясь от «потемкинской деревни».

Потёмкина на Руси еще не завелось, и не факт, что он вообще будет, потому что династия Рюриковичей, слава Богу, не прервана, а показуха и образцово-показательные объекты вполне себе существуют. Я запада на восток путешествую, поэтому имеет смысл посмотреть ту станцию, мимо которой проехать я не планировал.

За нашей делегацией, как обычно, сформировалось шествие. Взрослые на меня натурально крестятся и молятся, а дети получают из рук дружины мелкие монетки и сладости.

Когда мы свернули с центральной улицы и направились на юг проулками, вонь усилилась, а под копытами захлюпала субстанция, о составе которой я предпочитал не думать. Канальцы и канавки, впрочем, выкопаны везде, где это вообще возможно — новорожденные санитарные нормы Вязьма лениво и несовершенно, но соблюдает. Сложность здесь не в коррупции и лени, а в непонимании связи грязи с болезнями. За одно поколение сие не привить даже с учетом того, что о важности гигиены велела своим батюшкам сама Церковь.

Двор пожарной станции был окружен высоким забором из ладных, ровных досок — один из стандартных размеров отечественных лесопилок. Здание — добротное, широкое, одноэтажное, с большими воротами. По случаю лета телеги стояли под навесом. Двор утоптан, без грязи. Пожарные службу знали, поэтому при нашем появлении быстро и без лишней суеты выстроились во дворе. Единой формы для них пока не появилось, поэтому должность подтверждается медными значками на груди. Выслушав доклад начальника станции воеводе («происшествий не случилось»), я поприветствовал коллектив:

— Здравия вам, братцы. Пару седмиц тому назад, в крепостице одной, спросил я пожарного — как, мол, служится? Он мне ответил: «служба добрая, Гелий Далматович. Но как только пожар, сразу с нее уйти хочется».

Коллектив заржал, следом заржали остальные.

— Вижу — службу несут добро. Пущай к ней и возвращаются, — велел я воеводе распустить строй и направился к навесу с телегами.

— Освящали ли, батюшка? — спросил Протопопа.

— Освящали, слава Богу, — кивнул он, перекрестившись.

— Благостно, — оценил я.

Пожарные, получив команду «разойтись», тем временем занимали позиции согласно штатного расписания. Дежурный наряд — около телег. Подойдя к ближайшей, я посмотрел на нее и пошел к дальней, не забыв по пути подергать борт средней — крепок. Не нужно, если честно — за свою изрядно попорченную походами жизнь я на телеги насмотрелся так, что неполадки вижу за версту.

Остановившись у третьей телеги, я аккуратно попинал колесо и спросил:

— Вода залита?

— Раз в неделю меняем, Гелий Далматович, — без раздумий ответил глава наряда.

Раз не думает, значит не врет, но я все равно забрался на телегу и заглянул в цистерну. Немного пованивает водичка, но это нормально — нам ее не пить. Закрыв крышку и спрыгнув на землю, я велел:

— Насос — в работу.

Четыре человека из наряда отработанными движениями запрыгнули на телегу. Один взялся за медный кончик рукава, второй и третий — за ручки насоса, четвертый, которому надлежит командовать, указал в угол двора:

— Огонь здесь!

Второй и третий принялись быстро накачивать давление. Первый, направив рукав куда указано, выждал положенное время и открыл клапан. Вода бодрой струей хлынула в угол.

— Ляпота, — оценил я. — Гришка, выдай пожарным по три рубля.

Лучшие люди города на премирование смотрели не без зависти — три рубля на Руси все еще очень большие деньги.

— Ге-лий Дал-ма-то-виич!!! — раздалось за забором станции.

— Опять, — расстроился я. — Пропустить, — махнул дружине.

Во двор въехал взмыленный, растрепанный, покрытый дорожной пылью гонец. Одет так, как разрешено только Государевым гонцам. Спешившись, он с поклоном протянул мне тубус:

— Письмо от Государя, Гелий Далматович.

Лучшие люди города на всякий случай вытянулись по струнке и посмотрели на тубус с благоговением.

— Спасибо. Ступай, отдохни, — махнул я гонцу. — Гришка, выдай гонцу пять рублей.

Уважаемый человек все-таки. А письмо я пока открывать не буду, слишком много вокруг ушей и глаз.

* * *

В Мытищи мы прибывали на стругах — волоки с