Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

В гробу такой плюс видал, но он есть — Иван Васильевич теперь ко мне прислушиваться станет чаще, чем к средневековым дуболомам.

— По твоему приказу сношения с Киевом, Иван Михайлович, — заметил Никита.

— Отчего же? — беззаботно улыбнулся Висковатый. — Мой приказ сношениями с иноземными державами занимается. Бунт, ежели рассудить, более твоя забота, ибо грозит опасностью Государю.

— Идемте вместе, — предложил я.

— Идемте, — с облегчением согласился Никита.

— Идемте, — кивнул Висковатый.

— Но сначала подкрепимся, — махнул я заглянувшему Гришке, и в кабинет потянулись слуги.

Авось от поколачивания уворачиваться горе-советникам сложнее будет!

* * *

Пережив наполненные Высочайшим гневом полтора часа, мы вернулись в мой кабинет. Если абстрагироваться от Киева, я был доволен: получили дуболомы. Не по заслугам — за них, если честно, даже опалы мало будет — но хотя бы по горбам и рожам. Получили, а значит можно проявить немного христианского прощения.

Ради Никиты Романовича я расщедрился на кусочек льда с моего личного ледника. Его завернули в шелковую тряпицу, и начальник Государевой охраны приложил компресс к украшенной синяком скуле. Лицо его при этом было довольным — легко отделался, всего один сильный удар посохом пропустил.

Иван Михайлович, в силу возраста, уворачиваться умел хуже, поэтому напропускал по спине и ребрам, но по голове главу своего Посольского приказа Иван Васильевич старался не бить — ценная все же, а в такой острый момент вполне толкового кадра менять на первого попавшегося себе во вред. От этого у Висковатого тоже на лице улыбка.

Сильвестр, в силу должности личного Государева духовника, и вовсе побоев избежал, но лицо его полно горя — утрачена должность, потому что нашептывания Церкви о необходимости установления истинной Веры как можно быстрее и на как можно большей территории роль сыграли едва ли не ключевую. Придется Протопопу на почетную пенсию уходить, а Церкви — работать с другим проводником интересов.

Киевские земли пылают, но в Вавеле спокойно, как никогда — Иван Васильевич, дав волю гневу, крепко-накрепко наказал делать вид, что все в порядке. За пару дней хуже не станет, а договор со Священной Римской Империей заключить успеем.

— Не горюнься, батюшка, — посочувствовал Сильвестру Никита. — Сейчас бумагу с немцами Государь подпишет, да гнев свой смирит — сам тебя обратно словом ласковым и позовет.

— А я возьму — и откажу! — заявил Сильвестр, гордо подняв подбородок. — С малых лет Государя Слову Божьему учил, утешал да наставлял, ночами не спал — молился, а он меня в шею аки пса безродного! — в голосе Протопопа послышались слезы, его осанка поникла. — Что Его Святейшество скажет? Так и скажет — подвел скромный слуга Божий Сильвестр всю Церковь Православную.

— Велика Церковь наша, батюшка, а ты — мал, — заметил я. — Тщеславие в словах твоих слышу.

— Не тебе судить меня, Гелий Далматович! — насупился на меня Протопоп. — Со злорадством да надмением ныне от Государя выходил, гордыню свою лелея! А до того Никиту с Иваном Государь поколачивал, а ты — стоял да посмеивался!

— Я бы Государю помог, да не велел он, — развел я руками.

На лице Никиты мелькнула солидарность с Сильвестром, но он вовремя вспомнил о том, что Протопоп теперь в опале, и принял мою сторону:

— На Гелия напраслины не возводи, батюшка — он в своем праве.

Висковатый дипломатично промолчал, но Сильвестру этого хватило. Поднявшись со стула, он перекрестился на Красный угол:

— Прости, Господи, грехи мои, — поклонился туда же и, не попрощавшись, ушел.

— Крепко обиделся, — вздохнул ему вслед Висковатый. — Не серчай на него, Гелий Далматович.

— А я что, каменный? — спросил я. — Нянчусь с вами, аки с детками неразумными — вы обижаетесь, бегаете, сабельками трясете, а я — смотри да не обижайся. И не обижаюсь — вы же людишек за скот почитаете. Ну сгинет сотня душонок, ну так и чего? Нам главное славу воинскую взращивать.

— В не те уши слова твои направлены, — заметил Висковатый.

— Отчасти, — фыркнул я. — Прости, Никита, — протянул руку Захарьину.

— И ты меня прости, Гелий, — протянул он в ответ. — За тобой правда оказалась.

— Единодушие восстановлено, — заключил Висковатый. — Теперь нам должно выработать план, коий будет представлен Государю в миг, когда нас покинет Леопольд.

До боли хотелось послать их вырабатывать самостоятельно, но ничего не делать я себе позволить не могу.

— Начну с объявления награды за головы всей троицы. Полагаю, голову атамана привезут довольно скоро.

— Лисица — поганый, а все ж подданный Государя. Присягу, пёс лживый, нарушил, но за сие карать Государь единый может, — напомнил Висковатый.

— Так мы план для подачи ему и составляем, — напомнил я в ответ.

Никита гоготнул, а Иван Михайлович устало потер глаза:

— Тяжелые дни ныне.

— Тяжелые, но иным тяжелее, — заметил я. — Второе — могу подключить своих наемников, они далеко уйти не успели, но пока доберутся, пока по пути земли разграбят…

— Ну их с Руси долой, — согласился Никита. — Надо воевод звать — без них окромя наград да предписаний пустых ничего не удумаем.

— А они чего надумают? — спросил Висковатый. — Как по реке спуститься да картечью угостить? Ну их до времени — чем больше людей знают о беде, тем сейчас хуже.

— Полное прощение простому люду, — предложил я.

Висковатый взял из моего органайзера бумагу с пером и принялся записывать:

— Награда, прощение…

— Католиков да попов буйных на кол, — предложил Никита.

— С Руси долой, пущай у Фердинанда на шее сидят, — смягчил я.

Не хватало мне еще тысячи-другой «сакральных жертв».

— На кол, або с Руси гнать, — записал Висковатый оба варианта.

— Послабления в податях забирать несвоевременно, но надо бы, — вздохнул я. — За слабость приняли, укусили руку кормящую.

— О сем опосля подумать можно, — не стал записывать Висковатый.

— Награды да прощения — хорошо, ибо отделяет головы от рук, — заметил Никита. — Да было бы не худо за живых более заплатить.

— Для показательного суда, — согласился Висковатый и внес поправку.

В дверь постучали.

— Входи, — отозвался я.

В кабинет застенчиво заглянул