Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

Мы перекрестились на Красный угол, и Висковатый выложил следующую карту:

— Не о том вести, Гелий Далматович, — подумав, добавил. — Не токмо о том.

— А о чем? — подвинулся я поближе.

Повздыхав пару минут, Висковатый зажмурился и ответил:

— Земля киевская взбунтовалась. Говорят — Государя Антихрист заколдовал, и не Слово Божие нести заставил, но многие ереси.

— Медленно вести по миру шагают, — вздохнул я. — Бунтовать-то, очевидно, собирались в честь победы Жигмонда, а Государь раз — и победил.

— А бунт уже идет, — покивал Висковатый. — Не распустишь. Придется Государю походом на Киев идти, усмирять.

— Государь, полагаю, покуда не знает? — спросил я.

— Покуда не знает, — подтвердил Иван Михайлович. — Покумекать нужно — Государь ныне с Леопольдом и прочими говорит. Не надо бы им знать о том, что неспокойно на Руси Святой.

— Не надо бы, — согласился я.

Зачем переговорную позицию ослаблять?

В дверь постучали. Висковатый напрягся, а я, скрыв улыбку — ожидаемо! — махнул Гришке.

— Здравствуй, Гелий Далматович. Здравствуй и ты, Иван Михайлович, — поприветствовал нас Захарьин.

— Здравствуй, Никита Романович, — ответил я. — Рад тебе.

— Здравствуй, Никита Романович, — эхом вторил Висковатый. — Рад тебе и я.

Никита сел напротив Ивана Михайловича.

— Гриша, собери нам пирожков разных да попить, — велел я.

Помощник ушел, а Захарьин решил начать издалека:

— Такой денёк дивный, а вы в мыслильне сидите.

— Так нам видно и слышно, — с улыбкой указал я на открытое окно за своей спиной.

День и вправду погожий.

— Много ли видали да слыхали? — заинтересовался Никита.

— Ох, много, — вздохнул я. — Ты, думаю, тоже немало.

— Ох, немало, — вздохнул Никита. — Да не все внимания Государя требует.

Я посмотрел на Висковатого, и он вступил в беседу:

— Шибко Государь занят нынче. Договор не абы с кем заключает, а с главным врагом своим. Ставки такие, что не нам, сирым, в переговорный процесс лезть.

Никита оживился:

— Також думаю, Иван Михайлович. А ты, Гелий Далматович?

— Обождать нужно, — кивнул я. — Когда вокруг Государя лишних ушей не будет.

— И подойти пошептаться нельзя, — добавил Висковатый. — Немцы недоброе почуют.

В дверь постучали. И это тоже ожидаемо. За неимением Гришки пришлось отдать команду голосом «внешнему» слуге, и к нам присоединился протопоп Сильвестр. Лицо — краше в гроб кладут.

— Здравствуй, батюшка. Садись к нам, расскажи — что тебя гложет? — предложил я.

Перекрестившись на Красный угол, Сильвестр сел рядом с Висковатым и без обидняков выложил:

— Земли киевские в смуте. Трехперстые да католики смуту сеют, — губы батюшки затряслись. — Леонтия до смерти замучили, псы бешеные! — его руки сжались в кулаки. — Он к людям вышел, словом ласковым вразумить, а они его прямо на паперти до смерти забили!

Ничего себе! О смерти Митрополита Леонтия мне не сказывали. Судя по лицам Висковатого и Никиты — им тоже.

— Храни душу мученика, Господи, — перекрестился я.

За мной перекрестились остальные.

— Ох и разгневается Государь, — вздохнул Никита. — И на Киевлян клятых, и на того, кто весть недобрую принес. Гелий Далматович, тебе такую важную весть вровень нести — иного Государь и зашибить может.

— Убитого черниговского воеводу Государь шибко любил, — кивнул я.

А я любил тамошних дьяков — сложную работу делали мужики, а теперь их бунтовщики по деревьям развешивают.

— Ежели Киев не усмирить, другие взбунтуются, — заметил Висковатый. — А нам еще и шляхту по лесам не один год давить.

— А я говорил, что так будет, — не без злорадства напомнил я.

Радуюсь не тому, что люди умирают, прости-Господи, а выражению вот этих, до хрипа со мной споривших рож.

— Не зубоскаль, Гелий Далматович, — укорил Сильвестр. — Общая беда сие.

— Общая, — признал я. — Сам знаешь — за Русь всей душою радею. Оттого и зубоскалю — злоба в груди жгучая. Не на Киев, а на вас троих и иных.

— Не Государя ли в «иные» записал, Гелий Далматович? — скучным тоном поинтересовался Никита.

— Государь не «иные», а Помазанник Божий, — парировал я. — Когда с одной стороны в уши успокаивающую чушь десятки людей шепчут, а в другое — один Грек с речами зело неприятными, решение очевидно.

Ну хороший Царь, просто от дубоумных бояр зависит.

— Завидую Курбскому, — признался Никита. — В татар постреливай, остроги ставь, да пушнину продавай.

— Я бы и сам ушел, — поддакнул я.

— Нужно решить, кто расскажет Государю, — предложил Сильвестр. — Я — о мученике, — посмотрел на меня. — Леонтии и иных за Веру пострадавших скажу, а кто скажет об ином?

— Сверим вести, друзья, — предложил я. — Мне сказывали, что смуту наводят трое. Первый — князь Семен Острожский, шляхтич с южных границ Речи Посполитой. Вместо того, чтобы примкнуть к Жигмонду, князь решил сыграть по-крупному, и договорился со вторым разбойником — казачьим атаманом Грицко Лисом. Вместе они убедили многих видных людей города, а за ереси ответ несет третий видный смутьян — архимандрит Иоасаф.

Следующим поделился Висковатый:

— Чернигов аки деяние рук нечистых второй раз сожгли. От Киева до Галича гарнизоны Государю верные перебили, далее грабить кого придется да деревни жечь пошли. На север покуда не суются — боятся Полоцка да Смоленска. Воеводы тамошние пишут — силы бунтовщики собрали великие, без войска Государева супротив них выступать без толку.

— Когда кормовая база к югу и западу от Киева кончится, пойдут на Смоленск, — заметил я.

— Я б на их месте к югу пошел, — предположил Никита. — Рыхлая землица там, крепостицы только-только народились. По Днестру да Днепру до самого моря пройти можно.

— А Приморье богато живет, — признал я его правоту.

— Не будем уходить в сторону, друзья, — влез Висковатый. — Что сказывали тебе, Никита Романович?

— Нечего добавить, Иван Михайлович.

— Батюшка, поделитесь с нами тем, что знает Церковь? — спросил я Сильвестра.

— Скорбь о Левонтии была столь велика, что братия более ничего не успела передать, — мрачно ответил он.

— Если пойду я, я скажу все прямо и как есть, — откинулся я