Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

— Я приложу все возможные усилия, чтобы ваши изыскания послужили благому делу, — ответил я с той долей вежливого достоинства, что подобает иностранному специалисту.

Конечно, приложу. А уж как «постараются» наши парни из Управления, я могу себе представить. Японцы вязнут в своем технологическом тупике: у них попросту не хватит промышленной мощи, чтобы массово выпускать столь точные механизмы. Их «Бочки» да «Черепахи» — это, по сути, грубо сработанные трактора, к коим приладили артиллерию и обшили стальными листами. Всё сделано топором, с минимумом движущихся частей, дабы избежать тонкой слесарной работы. Наши «Скоморохи», али французские «Лягушки» — это же истинные ювелирные изделия, сплошь шарниры, трубки да сервоприводы. Оттого-то они и порхают по полю боя, точно танцоры, в то время как японские махины ворочаются, аки медведи в берлоге.

Я листал альбомные листы, впитывая каждое слово, но тут меня осенила мысль, требующая прояснения.

— Позвольте уточнить один момент, — я поднял глаза на инженера. — Разве системы Канэ не предусматривают автоматическую экстракцию гильзы? Я полагал, что движение ствола при откате само отворяет затвор и выбрасывает стреляную гильзу. Или в ваших «каруселях» иная механика?

Догане вскинул бровь, и я понял, что мой вопрос застал его врасплох: я только что показал, что знаю о пушках Канэ больше, чем следовало бы пехотному командиру, пусть даже и «артиллерийски подкованному».

— Я намеренно исключил сей элемент, — поморщился Догане, потирая виски. — Во-первых, представьте себе скорость, с которой эта «гиря» вылетает из казенника. Во-вторых, сама гильза — сплошной металл, весом в пуд. Зазевавшегося заряжающего такой снаряд-отражатель попросту пришибет или покалечит. Это форменная защита от дурака! Да и к тому же — газы. Автоматическая экстракция выбрасывает в тесное нутро машины облако едкого дыма и пороховой гари. Пусть уж лучше большая часть духа вылетает через ствол, нежели травит экипаж.

— Разумно, — кивнул я, стараясь сохранять вид любознательного профана, хотя сам уже прикидывал, сколько драгоценных секунд теряется на ручном извлечении пустой гильзы. — Но что же тогда делать со стреляным металлом? В тесноте «Черепахи» это ведь сущая обуза.

Я чувствовал себя точно мальчишка, задающий вопросы строгому наставнику, хотя Догане был мне едва ли ровесником. Инженер, однако, входил в раж, не замечая моего смущения.

— Гильзы от «Гочкисов» — это пустяки, они экстрагируются штатно и сыплются прямо на грунт через специальные отверстия в спонсонах. С пулеметами так же, как у французов, русских или британцев: всё уходит наружу. Но крупный калибр — дело иное. Казенная часть «Армстронга» находится в самом чреве машины, а не в спонсоне. Тут приходится работать руками. На «Черепахах», если присмотреться, в днище предусмотрен наклонный лючок под углом в тридцать градусов, как раз под казенником… — он осекся, задумчиво глядя в окно, где рабочие суетились вокруг остова, — Но это лишь для унитарных снарядов.

Я слушал его, запоминая каждую мелочь. Проблемы с удалением гильз, лючки в днище, компоновка внутри корпуса — всё это были ниточки, за которые можно дернуть, чтобы в один прекрасный день японское «чудо-оружие» захлебнулось собственными отходами стрельбы в самый неподходящий момент боя.

Он умолк, не досказав, — очевидно, уповал на мою сметливость. Впрочем, я и без того всё уразумел. Сии орудия уже не могли почитаться легкими полевыми пушками; зачастую в береговых батареях их снаряжали не гильзами с порохом, а матерчатыми картузами, что дозволяло артиллеристам достигать весьма скорого темпа стрельбы.

Весь сложный процесс сей выглядел примерно так. При выстреле орудие совершало откат, затвор отворялся, выбрасывая стреляную гильзу, ежели таковая имелась, либо же готовился к приему нового картуза. Заряжающий, вооружившись банником — длинным древком с густой щеткою на конце, — проворно очищал камору от ядовитых остатков пороховых газов и несгоревших частиц предыдущего заряда. Сия предосторожность была жизненно важна, дабы новый картуз не воспламенился преждевременно от тлеющих крупиц пороха.

Когда же пушка была готова к новому грому, подающий укладывал снаряд на лоток и направлял его в казенную часть. В этот миг заряжающий, обратив банник тупым концом, быстрым, отработанным движением загонял снаряд глубоко в камору, до тех пор, пока ведущий поясок не врезался в нарезы ствола. Следом подающий вкладывал картуз или, при раздельном заряжании, гильзу, до самого упора. Затем заряжающий, упершись в рычаг, затворял поршневой затвор, так чтобы выступы его надежно вошли в пазы казенника. После сего следовал выстрел: при использовании картуза воспламенение производилось запальной трубкой, а при гильзовом заряжании — механическим бойком, ударявшим по капсюлю.

Откуда мне ведомы сии премудрости? Всё просто: я всегда имел охоту к учению. Во время Англо-бурской войны довелось мне поработать заряжающим при одном из «Длинных Томов» — орудий, что были древним прообразом систем Канэ, схожих с ними по весовой категории. Можно сказать, «Том» приходился нынешним пушкам старшим братом. В Оранжевой Республике их использовали как полевые орудия, водружая на исполинские деревянные лафеты, кои достигали размеров в пять на пять аршин, дабы при отдаче «Том» не опрокинулся вместе с расчетом. Вот где мои физические силы пришлись весьма кстати: ведь один лишь снаряд весил два пуда с четвертью, да и пороховой картуз тянул почти на пуд.

Война — учительница суровая, однако ж лучшей наставницы не сыскать. И если дорога тебе жизнь, учиться надобно не покладая рук. Война не проводит ни зачетов, ни экзаменов, где можно было бы схитрить; она сразу бросает в пекло действительной практики. Здесь не сыскать надсмотрщика, который станет за спиной, бдительно следя за соблюдением правил безопасности или буквоедским следованием инструкциям. Ибо учитель по призванию обязан вразумлять, преподавать материал и вести ученика стезею постепенного познания.

Война же — это не учитель, а дрессировщик. Ей глубоко безразлично, в каком состоянии ты пребываешь, лишь бы выполнял долг. Она станет мучить тебя до изнеможения бесконечным повторением одного и того же действия, покуда оно не войдет в плоть и кровь. Война не тратит времени на чтение методичек. Нет, она даже не злая мать или мачеха, как ее порой называют. Война — злой отец, который вышвыривает нерадивого сына посреди разъяренной пучины. Желаешь уцелеть — научишься плавать. Научишься плавать — доберешься до суши. Захочешь насытиться — изыщешь способ добыть пропитание на пустынном берегу; захочешь тепла — смекнешь, как разжечь костер. Всякой науке обучаешься сам. И великое счастье, ежели