Закон треснувшего корешка - Анастасия Шелест

От застывшей в густом воздухе пыли и кирпичной крошки чешется нос, и каждый вдох дается с трудом. Руки наливаются тяжестью от непонятного волнения. Я бы могла простоять здесь все двадцать минут, парализованная недоверием и уже знающая ответы на вопросы комиссии, но едва уловимое движение за спиной заставляет обернуться.

Эрик, появившийся на мгновение позже, даже костюм не меняет, оставляя мне все возможные подсказки.

Ладно. Нужно хотя бы изобразить какую-то деятельность.

Долго думать не приходится. Выбрав знакомый маршрут, я тут же нахожу рядом веревку с сушащимся бельем и спешно переодеваюсь, игнорируя Эрика. Повязав на голову косынку, я замираю.

Чем заняться теперь? Действительно ничего не делать? Пройтись по ближайшим улочкам? Главное, не влезать в неприятности.

Я бездумно шагаю к выходу из дворика. Смерив меня напряженным взглядом, Эрик сводит темные брови, но ничего не говорит. Сомнения в моей адекватности легко читаются на его лице. Я даже понимаю. Если вспомнить, чем закончилось наше предыдущее путешествие, то можно было бы остаться на месте и отсчитывать двадцать минут, но я не могу удержаться.

Я не планирую ничего запрещенного, но возможность немного подразнить Эрика слишком заманчива. Пусть думает, что я ничего не поняла. Он же считает меня бездарной идиоткой. Нужно соответствовать.

Не забывая про время, я брожу по улочкам, избегая скопления людей и борясь с тошнотой. Спертый воздух и невыносимая вонь – словно фирменная карточка книги.

Повторять прошлое путешествие нельзя. Я внимательно всматриваюсь в прохожих и сворачиваю в противоположную сторону, завидев вдалеке форму городового. Маршрут перемещений даже примерно не выстраивается в голове. Заблудиться среди одинаковых улочек просто, да и я плохо помню важные места книги.

Ноги выносят меня к пятиэтажному дому. Одного взгляда хватает, чтобы разрушить все сомнения. Здесь живет Раскольников.

«Стащи для них что-нибудь, и вопросы отпадут сами собой».

Голос Марка всплывает в памяти так звучно, что я невольно оборачиваюсь. Конечно, его здесь нет. Просто не может быть.

На членов комиссии я явно произвела спорное впечатление. Оставаться в их глазах бездарной мямлей не хочется. Хватит с меня высокомерных взглядов и снисхождения в разговорах.

Мысли появляются в голове моментально. Это же очевидно. Так просто, что даже смешно.

Метнув секундный взгляд на пристально следящего за мной Эрика, я отбрасываю оставшиеся сомнения. Он бы не одобрил. Значит, нужно делать.

Приходится напрячь память. Взгляд натыкается на дворницкую рядом с невысоким забором. То, что нужно. Идеально. Мне должно невероятно повезти, чтобы все сложилось, но надежда на счастливую случайность – уже кое-что.

Бегло осмотревшись и никого рядом не заметив, я спешно шагаю к дворницкой, игнорируя недовольный вздох Эрика. Если бы ему можно было со мной говорить, он бы наверняка вылил на меня поток оскорблений, но ему приходится молчать, а его красноречивому взгляду меня не остановить.

Дверь поддается легко. Везение не оставляет меня и на входе – внутри никого нет. По коже мурашками пробегает волнительное предвкушение. Любопытство охватывает, разливаясь по грудной клетке жаром.

Метнувшись к деревянной скамье, я быстро опускаюсь на корточки. Нагнувшись, тут же замечаю рукоятку, и сердце ликующе вздрагивает.

Отбросив лежащее сверху полено, я хватаю топор. По пальцам словно пробегает разряд тока. Такие вещи-символы всегда обладают особенным ореолом.

Вцепившись в деревянную рукоятку, я поднимаюсь, но взгляд цепляется за сложенную в несколько раз бумагу. Белоснежная, плотная. Она не может быть из этого времени.

В горле пересыхает, и тревожные мурашки ползут по коже. Сзади доносится вежливое покашливание. Вздрогнув, я резко оборачиваюсь и напарываюсь на гневный взгляд Эрика.

Рука двигается инстинктивно. Я хватаю бумагу и засовываю ее в складки юбки. Не выпуская топор, вскакиваю и решительно шагаю к выходу. Лишь бы Эрик ничего не заметил, а его молчаливое осуждение я уж как-нибудь переживу.

Отодвинув его в сторону, я вырываюсь из дворницкой. Незачем испытывать судьбу и задерживаться. Лишние свидетели не нужны.

Надежда остаться незамеченной разбивается, когда я вижу вытянутую фигуру в потрепанном пальто. Сверкающий из-под спутанных волос безумный взгляд вцепляется в топор в моей руке, и мужчина бледнеет, отшатнувшись к стене дома.

– Пегасова мать, – ругается за моей спиной Эрик.

Раскольников не двигается. Он словно каменеет, и паника проступает отчетливее в хаотичных движениях его грудной клетки.

Нечего так переживать. Я вовсе не собираюсь его выдавать. Наоборот, оказываю неоценимую услугу, унося с собой эту ужасную штуку.

Азарт пробивается сквозь мое волнение и напряжение. Губы растягиваются в улыбке, и, перехватив взгляд Раскольникова, я подмигиваю ему, прижимая топор к юбке. Он распрямляется и направляется ко мне.

Нет уж. Времени на разговоры у меня не осталось.

Не дожидаясь, пока Раскольников добежит до меня, я разворачиваюсь и, плотнее обхватив топор, бросаюсь в другую сторону. Эрик следует за мной безмолвной тенью, но я физически ощущаю исходящие от него волны ярости.

Драгоценные минуты утекают. Никаких погонь. Никакой ругани.

Свернув за угол, я застываю. Раздумывать некогда. Либо я опоздаю, либо нарушу одно крошечное правило. Да к черту эти идиотские правила.

Резко развернувшись, я сталкиваюсь лицом к лицу с разъяренным Эриком. Маска безразличного спокойствия слетает с него – ноздри гневно раздуваются, и бледная полоска губ подрагивает от ярости. Он уже открывает рот, но я опережаю:

– Двадцать минут. Я сваливаю.

Прежде чем я закрываю глаза, старательно представляя невзрачный кабинет, из-за угла вылетает растрепанный Раскольников. Наши взгляды пересекаются на мгновение, а потом меня утягивает в бесконтрольный полет.

Как только ноги касаются пола, я сжимаю пальцы. Подушечками ощущаю шероховатую деревянную рукоятку. Все в порядке.

Короткий выдох, и я открываю глаза, вскакивая с дивана. Тишина в комнате царит идеальная. Члены комиссии сверлят меня недоуменными взглядами, а появившийся рядом Эрик сейчас просто испепелит меня молчаливым негодованием.

Часы на стене неумолимы – я опоздала на минуту и сорок секунд.

Никто не торопится ничего говорить. Я не могу больше это выносить. Все напряжение сегодняшнего дня, которое я упорно отрицала, наваливается разом, толкая между лопаток.

Топор шумно опускается на стол комиссии. Прямо перед Главой, но он даже не смотрит на него.

– Задержалась на пару минут. – Я пожимаю плечами, все еще не видя в этом проблемы. – Зато господин Раскольников потерял орудие убийства. У Алены Ивановны и Лизаветы есть все шансы остаться в живых.

Никто не двигается. Тишина длится так долго, что я всерьез начинаю сомневаться в реальности происходящего. Натянутые нервы не проходят проверку на прочность.

Я просто не могу выносить эту тишину и одинаковые