Закон треснувшего корешка - Анастасия Шелест

Сомнительный рассказ, но я не вру и не пытаюсь что-то скрыть. Мне бы и самой хотелось лучше понимать ее, но Диана не из тех, кого можно разговорить. Если она хочет, чтобы что-то осталось тайной, так и будет.

Я пробовала сотни раз, но все попытки пресекались и влекли за собой неприятные последствия. Диана и без того была нечастым гостем в моей жизни, а каждая попытка разговорить ее влекла за собой очередное затяжное исчезновение.

Завидная способность. Если Диане что-то не по душе, она просто исчезает, оставляя позади все неразрешенные проблемы. Работает безотказно.

Берт поворачивается ко мне и останавливается, удивленно нахмурившись:

– Погоди. У тебя есть тетка, которая знает, кто ты, и она дала тебе компас? – Получив в ответ неуверенный кивок, он окидывает меня скептическим взглядом. – Она же явно книгоходец.

Раздражение острой ниточкой стягивает ребра. Вот она, причина, по которой я так упорно избегала этой темы.

Да черта с два. Это чушь. Если бы тетка была книгоходцем, разве она бросила бы меня разбираться во всем самой? Диана странная, и понять ее зачастую очень сложно, но это просто жестоко. Она не могла так со мной поступить. Нет.

– Она двинутая, а не книгоходец. В ее доме нет ни одной книги. – Нервно дернув подбородком, я сталкиваюсь с очевидным несогласием Берта.

Он недоверчиво морщится и качает головой, всматриваясь в мое лицо, словно пытается отыскать там подтверждения своих догадок. Черные брови недоуменно приподнимаются, и Берт открывает рот, чтобы опровергнуть мои сомнительные аргументы.

Не могу. Я не могу этого допустить.

Мысли хаотично цепляются друг за друга в поиске другой темы, и взгляд натыкается на стенд. Мы как раз подошли к нему, чтобы можно было разглядеть порванную книгу за стеклом и разложенные сверху свежие цветы.

Я спешно вскидываю руку, ткнув в сторону стенда:

– Это что?

Берт осекается, захлопнув рот, и медленно моргает. Уголки его губ опускаются, и из глаз исчезает блеск.

– Ты разве не знаешь? Про это написано в истории Академии. – Он не осуждает, а кажется всерьез удивленным моим вопросом.

Выставлять себя идиоткой не хочется, но это не такая большая цена за возможность сменить тему.

Попытка напрячь память ни к чему не приводит. Похоже, я действительно ничего об этом не знаю. Удивительного мало – я и не пыталась осилить всю литературу, которую мне рекомендовали для подготовки к испытаниям.

Хотя, как оказалось, можно было вообще не готовиться.

– Не могу вспомнить. – Я пожимаю плечами, с интересом рассматривая книгу за стеклом.

Страницы пожелтели от времени, и смятая бумага топорщится. Я видела кучу порванных книг – да кто не видел? – но от этой вдоль позвоночника проскальзывает холодок.

Берт вздыхает и, опустив голову, подтверждает все дурные предчувствия:

– Это памятник. Если быть точнее, не памятник даже, а кладбище. Вообще стенд обычно стоит в холле, но его недавно относили в лабораторию. Думали, получится что-то исправить.

Отличное начало. Я напряженно перевожу взгляд на Берта и тяжело сглатываю. Не уверена, что хочу узнать очередную мрачную историю Академии, но Берт продолжает:

– Около двадцати лет назад ее обнаружили в одном из кабинетов. Там проходило занятие у младших. Они собирались отправиться в книгу с учителем. Дети от семи до двенадцати. Их было четырнадцать. Никого не нашли.

Скорбно сведенные брови и опущенные уголки губ ясно дают понять, что случилось что-то плохое. Берт мотает головой и сплевывает:

– Пегас подери эти треснувшие корешки.

Он сверлит стенд отрешенным взглядом и замолкает, поджав губы. Я нерешительно смотрю то на Берта, то на стенд. Задавать вопросы в повисшей скорбной тишине явно не стоит.

Берт сжимает пальцы в кулаки. Начинает казаться, что незапланированная минута молчания не закончится никогда. Совсем не на это я рассчитывала, когда пыталась перевести тему. Я опускаю подбородок, поддаваясь мрачной тишине, и то и дело поглядываю на распахнутую книгу. Вопросы в голове изводят, и я осторожно уточняю:

– В смысле никого не нашли? Что это значит?

Берт оборачивается ко мне с потерянным взглядом, словно и вовсе забыл о моем существовании. Гнев так плотно переплетается с сожалением на его лице, что я невольно делаю шаг назад, а он отрывисто поясняет:

– Когда ученики с наставником погрузились в книгу, кто-то пробрался в класс и порвал ее. – Он поджимает губы и кивает так, словно это все объясняет.

Я тщетно пытаюсь отыскать в памяти хоть какие-то ответы. Нарушение целостности книги может приводить к утечкам. В этом все дело?

Как бы я ни пыталась скрыть непонимание, Берт его распознает. Он вздыхает и, не дожидаясь вопроса, поясняет:

– Если повредить книгу, когда в ней книгоходец, он уже не вернется. Из-за таких серьезных повреждений, – говорит он, кивая на стенд, – в нее даже погрузиться никто не может. Это просто кипа бумаги.

Осознание наваливается моментально, заставляя мысленно ругнуться на собственную глупость. Пожалуй, об этом я действительно должна была знать. Мне никогда не приходило в голову нырнуть в порванную книгу. Похоже, мне крупно повезло.

Нарисовавшаяся в голове картина вырывает из меня растерянный выдох. Кто на такое способен? Зачем убивать целый класс детей? Тот, кто это сделал, был из Академии? Едва ли преступник не знал, чем чреваты его действия.

Пояснения только порождают новый ворох вопросов. Я бессильно барахтаюсь в них, упорно не понимая, как такое возможно, но Берт не дает мне времени осмыслить услышанное. Он кивает, призывая следовать за ним, мы сворачиваем в коридор и вскоре упираемся в высокие белые двери.

Открыв их, Берт галантно пропускает меня вперед. Обилие белого режет глаза. Люди в халатах снуют между длинными, блестящими чистотой столами, заставленными бесчисленными колбами, микроскопами и мудреными приборами, или склоняются над ними. Все заняты делом и не разговаривают, но комната заполнена беспрерывным механическим лязгом и скрежетом. Что-то шипит, что-то взрывается. Слишком много звуков. Так и оглохнуть недолго.

Заметить Лору в окружении сугубо мужской компании не составляет труда. Несмотря на глухо застегнутый белый халат и спрятанные под шапочкой волосы, она выделяется на общем фоне, хрупкая и изящная.

Словно ощутив наше появление, Лора поднимает голову. Яркие лиловые губы растягиваются в радостной улыбке, и она сдергивает с рук перчатки, бросив их на столешницу. Ловко лавируя между столами, она легко протискивается к нам и, подхватив с вешалки халат, бросает его мне.

– Тея, наконец-то! Спасибо, что проводил ее, Берт.

Ласковая улыбка озаряет лицо Лоры. Берт вздергивает уголки губ и неловко заводит руку за голову. Я чувствую себя лишней сильнее, чем обычно.

Неловкая пауза