Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

Когда счастливая, воодушевленная команда «карликовых Штирлицев» организованной колонной покинула кабинет, Маша повернулась к обалдевшему от такого управленческого кульбита Лёвенвольде.

— Ну что, Рейнгольд Густав? — саркастически прищурилась она, садясь обратно в директорское кресло. — Как тебе оптимизация штатного расписания? Вместо убыточного балагана мы за пять минут и ведро каши получили лучшую в Европе службу наружного наблюдения, которую невозможно ни подкупить, ни вычислить.

— Гениально-с… Поистине соломоново решение, Ваше Императорское Высочество… — просипел завхоз, нервно вытирая пот со лба. Он вдруг понял, что с этого дня даже в своем собственном кабинете ему придется очень внимательно смотреть под стол, прежде чем сказать лишнее слово или попытаться завысить закупочную цену на саксонский воск.

Глава 32

ГЛАВА 32.ТРИБУНАЛ НАД БЫВШИМ РЕГЕНТОМ И АУТСОРСИНГ В ПЕЛЫМ

Пока в парадных залах Зимнего дворца «карликовые Штирлицы» осваивали тонкости скрытого аудиовизуального наблюдения, в Большой зале Сената решалась судьба человека, который еще месяц назад единолично распоряжался кассой, складами и персоналом Российской империи.

Бывшего регента, герцога Эрнста Иоганна Бирона, судили по всей строгости законов XVIII века.

После того как Маша провела показательные чистки чиновничества и отправила на Урал интендантскую мафию, господа сенаторы горели непреодолимым желанием доказать новой дирекции свою абсолютную лояльность. А что может быть лучшим доказательством верности для вороватого бюрократа, чем яростное, самозабвенное растерзание прежнего начальника, потерявшего власть?

Бирон стоял перед трибуналом в центре зала, закованный в тяжелые ножные и ручные кандалы. От прежнего всесильного владыки, перед которым трепетала вся Европа, не осталось и следа. Его знаменитый бархатный кафтан пропитался сыростью шлиссельбургских казематов, напудренный парик сбился, а лицо осунулось и посерело. Он выглядел как генеральный директор обанкротившейся фирмы, которого поймали на попытке сбежать с остатками корпоративного сейфа через черный ход.

Генерал-прокурор Сената, надрывая связки, зачитывал обвинительное заключение, составленное юридическим отделом Остермана: —…И понеже ты, Эрнст Иоганн Бирон, презрев законные права государя императора Иоанна Антоновича и венчанной матери его, дерзнул путем угроз, обмана и рейдерского… тьфу ты, крамольного захвата восхитить себе регентство и верховное управление!

Сенаторы гневно гудели, потрясая кулаками в сторону подсудимого.

— Второе! — перекрывая гул, вещал прокурор. — Уличена за тобой грандиозная растрата государственной казны! Из операционных фондов империи тобою было незаконно выведено свыше миллионов рублей на постройку твоих личных увеселительных дач и дворцов в Митаве и Рундале, на покупку бриллиантов и содержание твоих курляндских прихвостней!

— И третье! — подключился сидевший в первом ряду вице-канцлер Остерман, сверкая глазками из-за своего неизменного шерстяного шарфа. — Уличен ты в непрестанных заговорах против безопасности державы, в намерении отстранить законную династию и ввести тиранский устав для всех чинов российских!

Бирон молчал, повесив голову. Он прекрасно знал, как работает эта система: те самые люди, которые еще недавно целовали полы его кафтана и несли ему взятки сундуками, сейчас единогласно подпишут ему смертный приговор.

И они подписали.

— По силе законов государственнейших и Соборного уложения! — торжественно провозгласил председатель трибунала. — Сенат приговорил изменника и растратчика Эрнста Иоганна Бирона к смертной казни через четвертование! Дабы тело его было рассечено на четыре части и выставлено на колесах на Сытном рынке в страх и назидание прочим!

Когда протокол с приговором принесли на подпись в кабинет Правительницы, Маша сидела за столом вместе с фельдмаршалом Минихом и пила утренний кофе.

Она взяла тяжелый лист пергамента, внимательно прочитала вердикт Сената и медленно отложила перо. На её лице появилось выражение глубокого скепсиса, с которым в Люберцах старший кассир смотрел на предложение регионального менеджера списать недостачу за счет премии простых уборщиц.

— Четвертование? Серьезно? — Маша подняла глаза на Остермана, принесшего документ. — Андрей Иванович, вы там в Сенате совсем в своем XVIII веке с дуба рухнули? Какая мясная лавка в центре столицы перед моей официальной коронацией?

Миних, допивая кофе из саксонской чашки, удивленно крякнул:

— А что не так, сударыня? Приговор зело законный! Супостата надлежит на куски рубить, дабы весь Петербург видел викторию правосудия! Покойный Петр Алексеевич за такие дела головы рубил без всякого политеса.

— Покойный Петр Алексеевич жил в другую эпоху, Бурхард Христофорович, — терпеливо, как маленькому ребенку, начала объяснять Маша. — В современном эффективном бизнесе публичное четвертование бывшего топ-менеджера — это катастрофа для корпоративного имиджа.

Она встала и начала ходить по кабинету, загибая пальцы:

— Во-первых, если мы устроим на Сытном рынке средневековую расчлененку, что скажут наши зарубежные партнеры в Лондоне, Вене и Амстердаме? Они скажут: «В Петербурге опять варвары у власти, режут друг друга на куски, никаких цивилизованных гарантий для инвестиций и торговли!». Нам этот черный пиар перед заключением новых таможенных договоров нужен? Нет!

Остерман задумчиво пожевал губу, признавая железную логику принцессы:

— О европейских дворах суждение зело верное… Французская газетка «Газетт де Франс» немедля раззвонит про тиранство…

— Во-вторых! — продолжала Маша. — Какая экономическая польза от мертвого Бирона, разрубленного на четыре части? Нулевая! Мертвец не работает, не производит ВВП и не служит живым примером для других. К тому же, если мы его убьем, курляндцы сделают из него мученика.

Маша вернулась к столу, взяла чернильницу и решительно перечеркнула крест-накрест пункт о четвертовании.

— Мы применим к гражданину Бирону процедуру гуманного списания неликвидного актива с переводом на удаленный филиал, — заявила она. — Оглашается решение дирекции! Первую часть приговора Сената — о признании виновным в рейдерском захвате и растрате — утвердить в полном объеме.

Она обмакнула перо и начала быстро, размашисто писать на полях манифеста свои резолюции: — Смертную казнь через четвертование — отменить! Взамен того в порядке высочайшего помилования заменить казнь на вечную, бессрочную ссылку!

Миних разочарованно вздохнул:

— В ссылку? Эх, матушка… Такого волкодава живым оставлять — все равно что порох у огня держать.

— Не боись, Бурхард, зубы мы этому волкодаву вырвем с корнем, — усмехнулась Маша. — Пиши, Андрей Иванович, дополнения к указу! Пункт первый: лишить гражданина Бирона всех занимаемых чинов, дворянского достоинства, ордена Святого Андрея Первозванного и всех прочих регалий! Отныне он не герцог и не регент, а простой колодник Эрнст Иоганн!

— Пункт второй! — голос Маши зазвучал ледяным металлом. — Применить стопроцентную конфискацию всего имущества осужденного! Все его капиталы, дворцы в Курляндии, петербургские палаты, бриллианты, золотая посуда, личные банковские счета и векселя — изъять до последней полушки и перевести на баланс Государственного казначейства! Мы за счет этих денег достроим флот и закроем дыру в бюджете, которую он проделал своими стройками!

— А куда ж