Пузырь - Чо Ыно

Вывод был очевиден: если я ничего не сделаю, Сонхо останется один и его навсегда вышвырнут из сообщества просто из-за его доброты ко мне.

Теперь помогать Сонхо должна была я.

Но 60‐я была права, я действительно ничего не могла противопоставить целому внешнему сектору. У меня оставался только один путь, и требовалось лишь решиться.

Я смахнула волосы со лба и, тяжело ступая, вернулась в комнату. За столом все еще сидел Хангёль. Наши взгляды встретились. Я устало выдохнула:

– Просто уйди. Я же сказала, просто уйди.

Хангёль открыл рот, будто хотел возразить – редкость для последних дней, – но я опередила его:

– Ничего не говори. Делай, как хочешь, а я сделаю по-своему.

Хангёль вскочил:

– По-своему? Что это значит?

– Это значит, что я пойду к главному оценщику и скажу, что была в запретной зоне. Раз охрана до сих пор сюда не явилась, значит, Сонхо меня не выдал. Он попался из-за меня, но молчал. Я не могу сидеть сложа руки. Сонхо – мой друг.

Я схватила пальто. На этаже, где располагались кабинеты оценщиков, коридоры в часы без лекций были промозглыми. Но я и половину гостиной пройти не успела, как Хангёль преградил дорогу.

– Онён! – резко окликнул он и схватил меня за ворот. – Мы знаем его всего месяц. Да, он твой друг. Но если ты признаешься, тебя вышвырнут за стены сообщества. Подумай! Просто останься здесь!

– Просто остаться? – зло переспросила я. – Мы знакомы всего месяц, значит, его можно предать? Пусть он расплачивается за мою вину, а я сделаю вид, будто ничего не случилось? Удобно устроюсь во внешнем секторе и буду лгать всю жизнь? Точно так же, как ты?

Слезы, сдерживаемые с того момента, как увели Сонхо, хлынули потоком.

– Живи так, если хочешь. Я не могу.

Пальцы Хангёля разжались, мой рукав выскользнул из его руки. Я уже подумала, что он снова сбежит, но он резко сжал кулаки и сказал:

– Нет. Я тоже так жить не стану. Только не уходи. Выслушай меня.

Он сделал знак следовать за ним, зашел в свою спальню и открыл дверь в ванную. Я настороженно замерла на пороге.

– Что ты творишь?

Хангёль бросал быстрые взгляды по сторонам, будто чего‐то опасался. Потом его лицо стало серьезным, и он наконец решился заговорить:

– На всякий случай. Слишком много глаз следят.

Сначала я не поняла, но потом догадалась.

– Кто следит? – спросила я.

– Пузыри. Здесь, в институте, все записывается, – тихо пояснил Хангёль.

– Записывается? – Я вытаращила глаза.

Он покачал головой, словно заранее знал, что я спрошу.

– Ты думала, никто не узнает, как ты сбежала из комнаты? Или как я нарушил комендантский час своим значком? Тот файл я стер. Полностью.

– …Спасибо. – Мой голос дрогнул.

Хангёль оперся на умывальник, будто собираясь с духом. Я догадывалась, что он собирается сказать, и решила дать ему время. Он начал медленно, но твердо:

– Ты уже поняла, что центральный сектор существует ради внешнего. Там живут рабочие, которым выделяют минимум ресурсов. Жесткий контроль нужен, чтобы они и близко не узнали правды. Принцип «без контактов», изоляция, контроль над взаимодействиями…

– Ты о правилах сообщества? – перебила я. – О том, что якобы общение ограничено ради мира? Хочешь сказать, это ложь?

Я моргала, пытаясь уложить все в голове.

– Но зачем?

– Та же логика, что и здесь, во внешнем секторе. Оценщики боятся, когда вы начинаете дружить. Пока каждый существовал отдельно, сам по себе, вы молчали. Но как только стали общаться, делиться впечатлениями – появились подозрения. Вы смогли представить себе Окраину целиком. И даже решились действовать, чтобы узнать правду.

Он чуть заметным кивком указал на меня.

Я поняла, что именно поэтому нас рассаживали порознь. Именно поэтому внешний мир отрезал Центр.

– Они боялись, что мы вместе сложим мозаику, – сказала я.

Хангёль кивнул.

Значит, они боялись нашей сплоченности. Боялись, что мы начнем видеть и говорить. То, что я считала ненормальным, – тоска, гнетущее одиночество в Центре – было самым обычным чувством. Я действительно была заперта. И все остальные, наверное, тоже задыхались, просто не решались признаться.

Значит… я всегда была нормальной?

Сколько лет я считала себя «неправильной», втискивала себя в чужие правила. Ужас охватил меня, когда я представила целый город, полный таких же, как я.

– А ты ведь даже работать не обязан, – сказала я, указывая на Хангёля.

– Верно.

– Но тогда кто такие эти ваши оценщики? У них же у всех есть работа.

– Мы добровольцы. Каждый пытается делать то, что считает правильным. И не все во Внешнем – чудовища. Многие ненавидят сам факт эксплуатации Центра, протестуют, спорят. Потому‐то и создали оценочный институт.

– Поэтому они забирают только восемнадцатилетних, пришедших из Внешнего? Тех, кого отправили в центр как «подопечных», но кто все еще имеет права здесь? Они пытаются облегчить свою совесть за наш счет?

– Да. Своеобразный способ заглушить недовольство. И он работает. Это минимум, которого добились те, кто не мог мириться с несправедливостью. Конечно, многие со временем забыли, зачем пришли, и увязли в правилах. И если ты упрекнешь меня в этом, я не стану возражать: ты будешь права.

Я долго молчала, и Хангёль снова заговорил:

– Позволь, я объясню иначе…

– Тогда… – перебила я его.

Шок прошел, оставив единственную мысль, но куда сильнее прежних. И дело было даже не в том, что меня всю жизнь обманывали, а в том, что теперь все встало на свои места.

– Мы можем сближаться. Нам можно.

Хангёль вроде бы едва заметно кивнул. Я не подняла на него глаз. В этот миг весь мой прежний мир рухнул, разбившись на миллионы маленьких осколков.

– Меня учили: чтобы не ссориться, нельзя сближаться. Надо прятаться в своем «пузыре» и не пытаться заглянуть в чужой. У каждого свой «пузырь» – таков принцип, да? – Я раскрыла ладони, будто показывая невидимые стены. – Конечно, мы можем поссориться. Но даже после этого останемся близкими. Как мы с тобой. Если говорить и слушать друг друга, можно стать куда ближе, чем люди, которые никогда не спорили.

Я хлопнула в ладоши. Гулкий звук разнесся по ванной, а между сомкнутыми руками стало тепло.

– Правда?

Я ждала подтверждения. Хангёль приоткрыл рот, моргнул, будто не сразу понял, что я закончила говорить, но, когда я снова распахнула глаза, подталкивая его к ответу, он наконец кивнул:

– Да. Ты права. Совершенно права.

– Отлично. Тогда у меня есть дело. И у тебя тоже.

Он растерянно замотал головой, явно не понимая. Я рывком обняла его,