Пузырь - Чо Ыно

– Но ведь вы уже что‐то знаете об Окраине. Почему тогда хотите уйти?

– Именно потому, что знаем. Я жила в Центре. Я знаю, как люди там честно трудятся, как стараются жить достойно. И пользоваться этими благами, оставаясь на Окраине… я не смогу. Мне будет нечем дышать.

– В Центре снова придется жить взаперти. Ты правда готова к этому?

– Переезд на Окраину не уничтожает «пузырь». Настоящий пузырь, который сковывает меня физически, не настолько опасен, как невидимый. Все зависит от того, что я сама чувствую и как все воспринимаю. Так что даже в Центре, полном пузырей, я смогу стать свободной. А кроме того… – Я замолчала и прикрыла глаза. – Теперь я знаю, как их разрушать. Я обязана вернуться. В Центре нужен кто‐то, кто знает этот способ.

– А я? – Голос Хангёля дрогнул.

Я посмотрела на него, будто впервые видела чужака.

– Ты была нужна мне не меньше, чем я тебе. С тех пор как ты появилась здесь, Окраина перестала казаться фальшивкой. Без тебя… я не знаю, как смогу тут жить.

Хангёль, который всегда казался крепче меня – помогал, лгал, защищал, – вдруг оказался совсем иным.

Он рассыпа́лся.

Передо мной впервые открылось его спрятанное, уязвимое «я». Я почувствовала, что теперь вижу его целиком. И только тогда позволила себе расслабиться и обняла его.

Он вздрогнул и замер, не сразу осознав, что произошло. Но я все услышала отчетливо.

Если он сам не мог распознать свои чувства, ему стоило взглянуть на это со стороны – как на чужую историю.

Я хотела, чтобы он сел за стол, без колебаний записал все на бумаге, а потом раскрыл учебник эмоций. Чтобы носил с собой смятый листочек с названием чувства, пока края не обтреплются, и всякий раз вспоминал обо мне.

Это не заняло бы много времени. Хангёль, который сумел назвать все чувства, что я знала, обязательно нашел бы ответ и на этот вопрос.

Я поднялась и потянула его за руку, заставив тоже встать. Пришло время собирать вещи. И тогда я произнесла заготовленное прощание:

– Спасибо, что разрушил мой «пузырь». Без тебя я бы так и осталась в клетке.

Я крепко сжала его ладонь. В его глазах стоял страх – страх остаться одному. Но я не могла помочь. Хангёль должен был сам принять решение.

– Когда ты будешь готов выйти из «пузыря», на этот раз я подожду тебя снаружи.

Я посмотрела ему прямо в глаза и отпустила его руку.

Глава 25

На улице мы шли в двух метрах друг от друга. Таков закон сообщества. Даже звук шагов тонул в покрытии, гасившем удары подошв. Улицы были безмолвны.

Совершенная тишина. Здесь не заговоришь с прохожим. Здесь никто ни с кем не сближается. Совершенный город делал меня одинокой.

Я вернулась в этот город.

После выпускного экзамена в Институте оценки Окраины наступают две недели, за которые нужно принять правду и определиться. Большинство кандидатов выбирают удобную жизнь на Окраине, а тех, кто не справляется, отправляют обратно в Центр до того, как они полностью осознают жизнь во внешнем секторе. Если кто‐то во время испытания впадал в панику и уж тем более едва не сходил с ума, его тоже отправляли назад. Слова о том, что вернуться невозможно, тоже оказались ложью.

Я снова получила работу в Центре оценки. Как и раньше, в мои обязанности входило проверять, сторонятся ли жители друг друга. Но теперь причина работать здесь была иной. Если Центр – глаза сообщества, то именно здесь скрывался способ ускользнуть от пристального взгляда.

Я достала почту из ящика и вошла в дом. Перед возвращением в Центр Хангёль показал мне, как отключать работу пузыря, обходя слежку. Теперь мой дом был вне поля зрения.

На пороге стоял ящик с продуктами. Я подняла голову, ища того, кто его принес.

– Пришла? – прозвучал знакомый голос с дивана. Это был Сонхо.

Сидящая у стола Чхэвон радостно вскочила и обняла меня. Она зашла после работы, а Сонхо оформил последнюю доставку на мой пузырь и вошел вместе с грузом.

У моей должности оценщика был еще один плюс: чем глубже в Центре ты жил, тем меньше за тобой наблюдали. В районе Сонхо и Чхэвон патрули стояли на каждом углу, но возле моего дома охрана была куда слабее. Стоило лишь решиться, и можно было проскользнуть внутрь моего пузыря. Возможно, потому что я так долго жила по правилам Второго человечества, я и не подозревала, что внутренние рубежи так слабо защищены.

– Как ты? – широко улыбаясь, спросила Чхэвон, не отпуская меня.

– А ты? Остальные?

Сонхо, которого вернули в Центр, и мы, вернувшиеся из института вместе, не отпускали друг друга. Центр знал, что мы особый случай – те, кто побывал за его пределами. Даже если нас вернули раньше выпускного экзамена, считалось, что мы все равно предпочли Центр. Мы тайком открывали глаза, общались, старательно избегая взгляда Центра. Незаметно собирались в моем пузыре. Эти редкие встречи приносили радость, и этого было достаточно.

Иногда в машине, доставлявшей продукты, оказывалось и что‐то еще. Или кто‐то. В мешке с рисом могла лежать записка от Чхэвон. Как оценщик, я подсказывала друзьям, как пройти регулярную проверку и не раскрыть наши отношения. Слухи стали способом рассказывать о местах, где можно было встретиться, не попавшись на глаза сообществу.

Центр не изменился, но изменилась я. Изменились и те, кто вернулся со мной. Для меня Центр стал совсем другим местом – как и я стала другим человеком. Теперь я могла понять Центр.

И это оказалось важнее, чем я думала. Когда я узнала причины появления правил, которые раньше казались абсурдными, передо мной открылось его истинное лицо. Даже чувства опекуна, который растил меня, заставляя соблюдать нелепые законы, стали понятны. А раз я это поняла, значит, пришло время поговорить.

Вчера, прежде чем навестить опекуна, я попросила разрешения через дистанционный канал. Он позволил. Мы встретились в доме моего детства, где я давно не бывала, и, открыв глаза, начали разговор.

Он рассказал, что за ним следили, чтобы убедиться, воспитывает ли он меня достойной жительницей Центра. Он всегда знал, что однажды я смогу вернуться на Окраину, и хотел, чтобы я не цеплялась за Центр, а шагнула дальше, не оглядываясь. Все это чувствовалось где‐то в глубине его слов.

Как и в ту неделю, когда я готовилась покинуть Окраину, я начала собирать