По обе стороны времени - Станислав Петрович Федотов

А что? Вот было бы здорово – обратить его в прах! А то вон сколько бед оно уже принесло… «Стоп! – спохватился Сева. – Откуда мне известно, что оно натворило что-то нехорошее? Может, как раз все довольны и счастливы?» Он попытался представить это всеобщее счастье, но не получилось: почему-то в душе угнездилась абсолютная уверенность, что ничего хорошего желанный металл не принёс. Может быть, эта уверенность – следствие того, что он чей-то там потомок?

Размышляя об этом, Сева проверял пальцами все возможные точки включения и вдруг что-то нащупал, а нащупав, чисто автоматически нажал. Руки сразу же ощутили еле заметную вибрацию вандлера. Испугавшись, что ненароком может набедокурить в доме, Сева устремился на крыльцо и направил «ствол» прибора в небо, причём подальше от усадьбы, – так ему подсказал внутренний голос.

Вибрация резко возросла. На конце вандлера, направленном вверх, засветился и взвихрился воздух. Вихрь закручивался всё быстрее и туже, постепенно удлиняясь, становясь похожим на веретено, и внезапно к тучам устремился ярко-голубой шнур молнии. Он вонзился в тёмно-серый бок грозового облака, оно мгновенно осветилось изнутри и словно взорвалось – так много из него вырвалось новых огненных ветвей. Одни ринулись к земле, другие – к соседним тучам, зажигая их и множа электрические фейерверки. Казалось, что заполыхало всё небо, и пожар этот сопровождался оглушительным треском, гулом и грохотом.

Пара молний ударила в тучу, наползшую на лес и усадьбу. Угрюмая масса поглотила их, выждала некоторое время, глухо рокоча, словно прожёвывая угощение, и вдруг выплюнула две ослепительные струи. Одна упала в стороне Тихого омута на Сандайке, вторая врезалась в багажник «тойоты». Обе – с раскатистым громом. Но Сева увидел и услышал только первую, потому что взрывная волна второй забросила его в дом, вышибив сознание ударом головы об угол тумбы.

Он не мог, разумеется, видеть и то, что произошло на Сандайке после удара молнии в Тихий омут. Вода взвилась фонтаном, в струях которого промелькнули разнообразные небольшие предметы вперемешку с рыбой, а потом в этом месиве показалась голова, облепленная волосами, и на берег уральской речушки, подобно Афродите из пены, вышла стройная девушка в длинном, до пят, платье.

– Ich scheiß auf dieses Tor![2] – сказала она, отплёвываясь. Решила прибрать мокрые волосы и обнаружила на правом плече золотое ожерелье. – Was ist das wieder für Fokus?[3]

Она оглядела окрестности, посмотрела на омут, по которому не успели разойтись круги после её появления, никого и ничего не обнаружила и надела ожерелье на шею.

– Es ist ein Geschenk von meinem Engel[4], – крикнула она небесам, и те отозвались довольным ворчанием.

Рамон сидел в обезьяннике с гитарой и сочинял песню. Делать всё равно было нечего, он вспомнил обещание, данное три дня назад ребятам, вспомнил строчку «Смех и песня – лучшие лекарства» и настроился на творческую работу.

Над Угорьем бушевала гроза. Забранное решёткой окно то и дело вспыхивало отблесками молний, гром заставлял звенеть плохо закреплённые стёкла, а Рамон ничего не слышал. Слова уже почти все сложились, он подбирал музыку.

Егоров и Чирков играли в карты на свои доли золота, которое сейчас грудой обломков лежало в кабинете Шерифа, и тоже не обращали внимания на грозу.

Чем занимался сам Шериф со своим другом-приятелем Хайдаровым – никто не знал: они заперлись в том кабинете.

– Делят, кому сколько отдать, – предположил Чирков.

– Это нам бы следовало делить, – заметил Егоров.

– Шериф – начальник, ему положено.

– Шериф – ладно, свой человек, а этот учёный хмырь при чём? Лучше бы Ромке выделили, его музыку поддержали…

Как бы в ответ на слова лейтенанта, из обезьянника послышались гитарные переборы, а за ними полилась негромкая задушевная песня:

Кто-то в роскоши – макси, кто-то в бедности – мини,

но друг другу не скажут «прости».

Мы живём в умирающем мире,

мы живём в умирающем мире,

но его ещё можно спасти.

Надо честно признаться: сами мы виноваты,

что не нужен никто никому,

что захлопнулись двери когда-то,

что захлопнулись двери когда-то,

может, к сердцу, а может, к уму.

Боль приносят злоба и коварство,

но сдаваться им ты не спеши.

Смех и песня – лучшие лекарства

от страданий тела и души.

– В самую точку! – сказал Егоров. – Смех и песня – лучшие лекарства! Потому что на аптечные надо на трёх работах горбатиться.

– И то не хватит, – заключил Чирков.

А Рамон пел:

Надо снова учиться и надежде, и вере,

и прекрасному чувству любви.

И тогда все откроются двери,

и тогда все откроются двери:

жди, надейся, люби и живи!

Как уж случилось, неизвестно, но с последним аккордом гитары в отделение полиции ударила молния. Она пробила крышу как раз над кабинетом Шерифа, проделала дыру в потолке и вонзилась в золотые обломки, волной раскалённого воздуха отбросив в разные стороны хозяина кабинета и его гостя.

Ни Рамон, ни Егоров с Чирковым не видели, как золотая куча вспыхнула облаком, а когда облако рассеялось, на полу кабинета оказался разбросанный железный металлолом.

Гроза задержала Коробейникова у Антоновых до самого обеда. Иван играл с Сергеем в шахматы, когда Даша вышла из своей комнаты. Она любила эту игру, частенько выигрывала у отца, поэтому присела возле шахматного столика (кстати, сработанного их собственными руками) понаблюдать за сражением и, может, поучаствовать в нём.

– Профукал ты ладью, Сергей, – сказал Иван и потянулся рукой со своим ферзём, чтобы взять фигуру противника. Рукав пиджака натянулся и открыл браслет на запястье. Сверкнули камни.

– Ёшки-матрёшки, что это у вас, дядя Ваня? – удивилась Даша. – Можно посмотреть?

– Да на, смотри, – смутился Иван. Снял и протянул украшение. – Только не урони, чтобы камешки не выскочили. Это теперь мой оберег.

– Не уроню, – пообещала Даша, любуясь переливами огней при электрическом свете. Гроза так затемнила день, что пришлось включать лампы. – Откуда он у вас?

– В Тихом омуте выловил, – усмехнулся отец. – «Клад Пугача».

– Да ну! Всамделишный клад?! Ой, смотрите!

– Что такое?! – всполошилась как раз заглянувшая в комнату Татьяна Егоровна. – Что случилось?!

Даша, не отвечая, смотрела на свою правую руку. Жёлтые пятна, оставленные на пальцах золотым замочком, ничем не оттираемые и несмываемые, исчезали прямо на глазах. Сначала стянулись в одно пятно у основания пальцев, затем оно побледнело и просто истаяло.

– Так вот почему, Иван, у тебя и у Тани нет этих пятен, – догадался Сергей Андреевич. – Ты носишь браслет, а Таня держала его в руках, когда увидела первый раз. Это вас и объединило. Теперь и Даша в вашей компании. Настоящее золото съедает