Вещегон - Антон Конышев

Музыка зазвучала громче, увереннее, вытеснив все посторонние, такие ненужные сейчас звуки, закружила и повела, деликатно аккомпанируя беззвучному диалогу.

«А если?..»

«Не будет.»

«А вдруг?..»

«Не случится».

«Меж нами прочерчена злая граница».

«Словами так сложно. Они ускользают».

«Молчи осторожно, молчанье терзает».

«Судьба нас свела?»

«Я не верю в такое. Не важно, в хорошее или плохое».

«Ты знаешь...»

«Да, знаю».

«Но как объясниться? Мы ходим по краю, как две единицы, а чей-то закон, отрицая сложенье, грозит разорвать наших душ сопряженье».

«Законы и судьбы? Мне нет до них дела. Тела ль без души, или души без тела».

«Ах, стать человеком – такая насмешка. Хоть трижды ферзём, хоть четырежды пешкой. Мы оба у тех кредиторов в залоге. И знаем, что станется в общем итоге».

«Не знаем, не станет! Я им не позволю! Запросят, отдам и свободу, и волю. Пусть выставят счёт, пусть мне цену назначат!»

«Счёт выставлен, но... он, увы, однозначен. Нет, я не боюсь. Всё случится нескоро. А общая грусть – это тоже опора. Мы связаны, сами того не желая. Ты мною живой, я тобою живая».

Мелодия живительной волной бежала по этажам, коридорам, лестницам и комнатам, и старый задремавший дом, похожий сейчас на огромного добродушного зверя, проснулся, зашевелился и ожил, заботливо заключив двух человек в нежные объятия, надёжно и мягко отсекая всё чуждое и постороннее, оставляя за стенами и стёклами окон исходящий холодным дождём вечер конца ноября.

– Тост назрел сам собой!

Хрупкое очарование волшебства колыхнулось и упорхнуло, оставив после себя приятное глубоко интимное послевкусие.

– Фузя, блин, – нахмурился Клим.

– Что Фузя? – мопс изобразил на морде искреннее недоумение с лёгкой примесью обиды. – Нас, между прочим, трое. И у нас день рождения. Сам же сказал. Так что давайте проводить время весело и беззаботно, в кутежах и шумных попойках. А на свидание вы потом без меня как-нибудь сходите.

– Прости, Фузенька, – Ася обняла пса и чмокнула в пахнущий шампанским нос, – не обижайся. Хочешь шашлык? Или тебе буженинки положить?

– Хочу шашлык, – тут же сменил гнев на милость мопс, – и буженинки положи. И вот там ещё что-то очень заманчиво пахнет. Этого тоже немножечко. И музыку врубите повеселее. Я согласен на все ваши треки и коллабы. Эх, гулять, так гулять!

На часах было около семи, когда Клим незаметно выскользнул в коридор, обулся, надел куртку и, уже взявшись за ручку двери, бросил взгляд назад.

Дом сотрясало ритмами бессмертного рок-н-ролла, Ася с Фузей, разгорячённые и счастливые, упоённо танцевали, причём отяжелевший от всего съеденного пёс потешно дрыгал одновременно всеми четырьмя лапами, безуспешно стараясь попасть в такт, а Ася заливалась звонким смехом пока, наконец, сжалившись, не подхватила запыхавшегося мопса на руки, и они закружились вдвоём, наперегонки и невпопад подпевая бархатному голосу давно покинувшей этот мир легенды.

Клим вздохнул, толкнул дверь, невольно поёжился и шагнул под свет тусклого фонаря.

Он узнал её сразу, как только она вошла.

Воплощённый гимн врождённой аристократичности духа и тела. Невысокая, даже миниатюрная, с благородной осанкой потомственной герцогини и грацией балерины она чуть задержалась у входа, окинула зал лучистым взглядом и прошествовала к свободному месту на второй скамье. Удивительно, но тонкая, почти невесомая трость в правой руке отнюдь не калечила её походку, а, напротив, казалось, придавала каждому движению дополнительные лёгкость и шарм. Тёмные с сиреневым отливом жакет и юбка, изящная шляпка на аккуратно забранных седых волосах – всё это роднило её с героинями английских детективов или французских романов середины прошлого века.

Полученные этой ночью указания Клим помнил отчётливо, но назвать сегодняшнюю одушевлённую старухой или хотя бы пожилой женщиной у него просто не поворачивался язык. Скорее ей подошло бы определение Дама в преклонных летах. И стоило отдать ей должное, свои лета она несла с достоинством, коего никогда не достичь большинству носителей разномастных титулов, званий и наград.

Концерт – орга́н и скрипичный квартет – Клим слушал вполуха. К классике с её глубинами он был равнодушен и пришёл сегодня в костёл совсем не для того, чтобы в эти глубины погружаться. Тягучее и скорбное звучание орга́на нависало незримым удушливым пологом, скрипки то жаловались, то истошно вскрикивали, то заливались нездоровым прерывистым смехом, а насмеявшись и нарыдавшись, затихали в изнеможении.

Клим терпел. Клим не сводил глаз с одушевлённой. Со своего места, почти у выхода, её лица он видеть не мог, но этого и не требовалось. То, что для Клима стало мучительной необходимостью, для Дамы в летах было, как воздух. Клим готов был поспорить, что даже дышала она в такт музыке. Со стороны могло показаться, что с начала концерта одушевлённая ни разу не шелохнулась, но пристальный взор даже со спины различал почти неуловимые изменения в наклоне головы, положении плеч, движении пальцев на рукояти трости.

Через полтора часа, не дожидаясь, пока стихнут аплодисменты, Клим выбрался из душного помещения на улицу и занял позицию у выхода с подворья, привалившись плечом к мокрому и холодному металлу витой ограды.

– Если не ошибаюсь, молодой человек, вы ждёте меня?

Голос уверенный, не по-старушечьи звонкий.

Она стояла почти вплотную, элегантно опершись обеими руками на рукоять трости и спокойно смотрела на Клима снизу вверх ясными карими глазами.

– Можете называть меня Виолой, – предложила Дама и, заметив лёгкое замешательство на лице собеседника, не удержалась от тактичной полуулыбки, – обычно они не представляются, не так ли?

– Клим. Кто? – Клим глупо заморгал.

Виола переложила трость и взяла Клима под руку, мягко увлекая его в сторону призрачного из-за вечернего тумана скверика.

– Призна́юсь, у меня нет намерения убегать, сопротивляться или каким-либо другим способом препятствовать вам, – произнесла она умиротворённым тоном человека, давно для себя всё решившего и теперь готового поставить последнюю точку в прощальном письме. Осталось дописать пару заключительных слов и можно отправлять.

Клим не нашёл ничего лучшего, кроме как покорно кивнуть. Это был не диалог. Скорее, не требующая отпущения грехов исповедь.

Виола остановилась, подняла лицо к беззвёздному ноябрьскому небу и, прикрыв глаза, с наслаждением вдохнула чуть пьянящий холодный воздух.

– Вот, значит, какая она, осень. Жаль, другие времена года так и останутся для меня неведомыми. Что ж, – сбросив флёр меланхолии она решительно тряхнула шляпкой и довольно резво для своего возраста потянула Клима к стоящему в центре сквера роялю, – будем радоваться тому, что