Без страха и упрёка 4 - Андрей Борисович Земляной

— И остальные сейчас захотят повторить нашу сделку? — Моррис придвинулся ближе к столу.

— Они не захотят, а побегут наперегонки, как только поймут, откуда взялось наше внезапное везение. — Ротшильд взял телеграмму с геологическим заключением и постучал им по карте. — Дом ворвался в добывающий бизнес с активами, стоимость которых ещё никто толком не способен посчитать, а теперь наши специалисты проверяют данные ещё по двум огромным золотым объектам. Морганы уже знают о нашей активности в Неваде, Рокфеллеры наверняка знают больше, Меллоны тоже не станут долго гадать. Они установят последовательность событий. наша поездка в Москву, встречи там с кем-то, затем нефть, золото, закупка для русских заводов и технологий. После этого каждый задаст один вопрос. А что ещё знают в Москве?

Он отложил бумаги и загнул несколько пальцев.

— Одному понадобится железная руда, другому медь, третьему никель, бокситы, вольфрам, нефть, уголь или редкие металлы. И каждый будет готов платить тем, что требуется Советскому Союзу, в том числе целыми заводами. Правительства могут надувать щёки, запрещать экспорт, составлять списки, месяцами обсуждать лицензии, но, если промышленнику предложат месторождение, способное кормить его компанию полвека, он найдёт бельгийского, шведского, швейцарского да хоть марсианского посредника и доставит русским хоть завод, хоть технологическую линию вместе с инженерами, и если сильно нужно, то и с рабочими.

Моррис покрутил чашку, с уже остывшим яванским «копи — лювак»[1].

— Потому что любые политические убеждения заканчиваются там, где начинается достаточно большая прибыль.

— Именно, — Ротшильд с улыбкой кивнул и откинулся на спинку кресла глядя куда-то в пространство. — На кону окажется то, ради чего существует большая часть этих людей и что придаёт смысл их деятельности. Деньги. Не любовь к Сталину, не симпатия к России и не вера в коммунизм. Деньги, перед которыми политические запреты удивительно быстро становятся барьерами из спичек перед разъярённым быком.

Моррис усмехнулся.

— Вы сейчас говорите почти как марксист.

— Хороший банкир, Фредерик, обязан знать и понимать Маркса лучше среднего коммуниста, иначе однажды коммунист отнимет у него банк. — Энтони снова посмотрел на карту. — Они сметут все барьеры, Фредерик. Вопрос только в том, будет ли у золотого мальчика что-нибудь для них или мы останемся единственным клиентом.

— С одной стороны, ему выгодно работать с нами, — Моррис начал перечислять, загибая пальцы. — Три завода уже в СССР, ещё восемь идут туда, плюс транспорты с сырьём, оборудование, лицензии и технологии. Мы платим быстро, договорённости выполняем до последней буквы и после рукопожатия не начинаем торговаться заново. А с другой стороны, два потока лучше одного, а три лучше двух, — Ротшильд подхватил мысль и нахмурился. — И вот это уже меня беспокоит. Не сама конкуренция, с ней Дом жил всегда, а неизбежная попытка кого-нибудь купить Штурмина целиком.

— Деньгами едва ли получится, сэр.

— Да, мы уже поняли. Предложенные деньги, дом, гражданство, автомобили, возможность войти в наши дела он воспринял спокойно и тут же не обсуждая, бросил на стол золотое месторождение, на фоне которого наши подарки выглядят дешёвым сувениром с Пикадилли. От денег он не отказывается, что как раз говорит в его пользу, но деньгами его не привязать.

Моррис несколько секунд перебирал в памяти московские впечатления, затем поднял глаза.

— Женщина у него есть. Вера. Я с ней разговаривал, когда мы завершали вторую сделку, и могу сказать, что она фантастически хороша собой, вполне на уровне лучших голливудских актрис, только без гримёров, света и рекламной машины. Кроме того, превосходно воспитана и знает, как минимум три языка. Английский превосходно, немецкий на хорошо, и французский тоже очень неплохо, хотя и со странным акцентом.

Ротшильд кивнул так, словно услышал нечто совершенно ожидаемое.

— Было бы странно, окажись иначе. Русские всё-таки совсем не дураки. Если вокруг такого человека уже сходятся интересы армии, государства и специальных служб, рядом с ним едва ли оставили бы случайную женщину, о которой ничего не знают.

— Судя по всему, случайной её действительно не назовёшь. И судя по информации из Москвы о покушении на них немецких шпионов, стреляет тоже неплохо.

— Значит, попытка подсунуть ему ещё одну красавицу будет не только бесполезна, но и вредна, — Энтони покрутил карандаш и отложил его. — Да и подобные приёмы годятся для короткой операции, а нам нужны отношения на годы. Штурмин должен не опасаться нас, не зависеть и уж тем более не считать себя нашим пленником. Нам нужно, чтобы, вспомнив про очередное месторождение, первым подумал о Ротшильдах.

Моррис встал и подошёл к окну, где по стеклу стекали тонкие дорожки дождя.

— А Морганы, Рокфеллеры и Меллоны постараются, чтобы он подумал о них.

— Поэтому будет драка, — Ротшильд закрыл папку. — Морганы до сих пор не могут прийти в себя после найденных нами двух месторождений, да и Рокфеллеры получили хороший повод понервничать, а Меллоны очень хорошо понимают толк в сырьевых запасах. Мы конечно же ничего не сможем запретить Штурмину и тем более не будем перекрывать ему других покупателей, потому что он это сразу увидит. Просто будем выполнять обещания быстрее, платить честно и приходить первыми.

Моррис обернулся от окна.

— Получается, всё снова упирается в человека.

— Я с этого и начал, — Энтони подтянул к себе следующую папку. — Люди, Фредерик. Всё всегда упирается в людей.

Москва

После разговора в «Арагви» Алексей стал записывать всё, что всплывало в памяти и могло оказаться полезным, причём технические идеи шли своим порядком, а для фамилий, событий и политических историй появилась отдельная тетрадка. Абсолютная память работала хорошо, но то, чего не знаешь, никогда не вспомнишь. Он мог детально восстановить устройство какого-нибудь прибора и не знать точную дату события, определившего судьбы тысяч людей, поэтому в каждой записке прямо указывал, если речь идёт только о направлении для проверки.

Однажды вечером, разбирая бумаги в кабинете, он неожиданно вспомнил о Рауле Валленберге — шведском дипломате, спасавшем в Венгрии евреев и после прихода Красной армии оказавшегося в руках советских органов, откуда уже не вышел. Точные обстоятельства и дату смерти Алексей не знал, зато хорошо помнил другое. Валленберг конечно же не являлся врагом СССР, а его исчезновение на десятилетия, если не на всегда, стало чёрным пятном в отношениях