Закат эпидемии - Николай Дубчиков

«Еще не хватало залететь от этой мрази», – подумала пленница, перед тем, как погрузиться в сон.

Прошла ночь, наступило утро, а сон все не заканчивался. Вернее, он перерос в тяжелый изнуряющий кошмар. Дина словно провалилась в глубокий темный колодец, где-то наверху маячил лучик света, но она никак не могла до него дотянуться. Кожей девушка чувствовала холод, её трясло и знобило, но внутри что-то жгло, словно она проглотила раскаленный уголек из печки.

На мгновение Дина пришла в себя и услышала обрывки фраз. Голоса казались такими далекими, как будто люди говорили где-то на улице.

– Помирает, сердешная, – донесся голос Ульяны Андреевны. Затем раздался глубокий вздох Пуха:

– Дай ей еще аспирина…

Голоса гудели над ней словно огромные ленивые мухи, периодически хлопала дверь, слышались шаги. Как будто из прошлой жизни явилось далекое воспоминание, что сегодня день побега.

«Рыжий, наверное, уже свалил», – успела подумать девушка, прежде, чем в очередной раз потерять сознание. Ее рвало, выворачивало всю изнутри, словно организм хотел выбросить из себя кишечник.

– Баба… баба… бабуля, картошки надо накопать… я в погреб уберу, а то дожди пойдут, сгниет вся, – дрожащими губами лепетала Дина, в тот момент, когда Ульяна Андреевна мокрой тряпочкой протирала ей лоб.

– Чего она там говорит? – раздался знакомый хриплый голос, но Дина никак не могла вспомнить, чей он.

– Бредит…, бормочет что-то несуразное. То про бабку свою, то про тайгу, мать вроде вспоминала.

– Блевотину вынеси, воняет на всю хату! – грубо потребовал тот же голос.

Дина поняла, что умирает. Она осознала это на удивление четко, когда разум на мгновение прояснился. Но вместо страха, почувствовала себя скорее виноватой за то, что не успела что-то сделать. Но перед КЕМ и ЧТО – девушка никак не могла понять.

Горечь от желчи снова наполнила рот, пленница попросила воды, но никто её не услышал. Огромным усилием Дина приоткрыла глаза и увидела лишь темноту. Все спали, от огарка свечи еще шел тонкий дымок. Дрова трещали в печке, время от времени выбрасывая из заслонки красные искры.

– Пить…, – повторила Дина в пустоту. У неё не осталось сил, чтобы встать и даже пошевелить рукой. Голова снова закружилась, и девушка погрузилась в место более темное, чем ночная комната.

Глава 26. Ангелы

Стайка красногрудых снегирей оживленно перекликалась на лапах старой сосны. Внезапно птицы умолкли. В воздухе вместо их веселого чириканья раздался странный гул, словно приближался огромный рой шершней. Но откуда могли взяться шершни в этот морозный осенний день? Рокот нарастал. Снегири вспорхнули с дерева и затерялись в подлеске. Через несколько секунд в небе показалась большая винтокрылая машина. Природа в этих местах уже успела отвыкнуть от звука и вида человеческих изобретений. Вскоре вертолет скрылся за перевалом. Птицы, почувствовав, что опасность миновала, вновь устроились на ветках сосны и продолжили свои переговоры.

Таня лежала в своей кровати на втором этаже и спала так глубоко, что её можно было принять за мертвую. Только мертвецы холодные, а лоб девочки раскалился настолько, что казалось – еще чуть-чуть и волосы начнут дымиться. Глухой, разрывающий легкие кашель также напоминал о том, что малышка еще жива.

Таня слегка пошевелила ногой, и серый плюшевый заяц свалился на пол с края кровати. Она не заметила этого. Девочка даже не слышала, как за окном, поднимая снежный вихрь, садится большой вертолет. В её комнате зазвучали голоса, но малышка не могла разобрать ни слова. Ей снились кошмары, и реальность время от времени смешивалась со сном. Таня то приходила в себя, то вновь проваливалась в трясину, в которую затягивала её болезнь. И с каждым разом она погружалась всё глубже и глубже. Дышать становилось труднее и больнее. Хворь утягивала её в темное и страшное место, откуда уже не возвращались. Молодой организм чувствовал это и боролся из последних сил. Но силы таяли, словно снежный ком около горячей печки.

После той роковой прогулки, когда девочка упала в ледяную реку, прошло несколько дней, но это время показалось Хаимовичу вечностью. Он почти не спал, еще сильнее постарел и поседел. Когда Андрей и Маша увидели его изможденное лицо с дрожащими губами, то совсем не узнали в нём того уверенного и энергичного профессора, каким он был в прошлом. Альберт Борисович и сам бы себя не узнал.

– Вы?! – ученый впал в ступор при виде своих «воскресших» лаборантов. Но затем его физиономия приняла спокойное, почти равнодушное выражение. Хаимович промямлил что-то невнятное, приветствуя «гостей» и повел их на второй этаж.

На Андрея накатило ощущение дежавю, и пробрало до мурашек. Кузнецов словно оказался в одном из своих кошмаров, в которых его донимал Альберт Борисович. Профессор, поднимаясь по лестнице, вкратце рассказал, что произошло с ребенком, шмыгая носом, как провинившийся школьник.

Маша бегло осмотрела Таню и ввела ей лекарство, которое захватила из правительственного бункера:

– Её надо срочно госпитализировать, нужен ИВЛ. У вас он есть в убежище?

– Чего? – не понял Лев Николаевич.

– Аппарат искусственной вентиляции легких, девочка едва дышит, мы можем не успеть.

– Должен быть, если вещь важная. Я, если честно, в таком оборудовании не разбираюсь. Это было по части Малышкиной…

– В лаборатории ИВЛ не стоял. А в других отсеках мы особо не смотрели. В любом случае ее увозить отсюда надо, – Андрей встретился глазами с профессором и выдержал на себе его взгляд, Альберт Борисович отвернулся первым.

Таня сквозь сон почувствовала, что её тело оторвалось от кровати. Но она не пробудилась, даже когда её одели и вынесли на улицу. Темная трясина болезни засосала слишком глубоко, и малышка уже не могла выбраться оттуда самостоятельно.

Внезапно, перед тем как сесть в вертолет, Альберт Борисович что-то крикнул и побежал назад к домику. Кузнецов кинулся за ним следом.

– Подожди минуту, – умоляюще попросил профессор, достал из тумбочки листок бумаги и стал торопливо писать карандашом. Затем положил записку на стол, придавил тарелкой и смиренно поплелся к выходу.

У Андрея в голове крутилась куча вопросов, которые он хотел задать при встрече с Хаимовичем, но теперь его рот словно заклеили скотчем. Слишком невероятным казалась всё это. Кузнецов царапнул себя по щеке, боль ощущалась вполне реально, а вот всё остальное нет.

Прикрыв дверь, Альберт Борисович огляделся. Ему больно было покидать это место. Чтобы сюда добраться, им пришлось столько пережить, столько вынести и убить стольких людей. И все оказалось напрасно. Место не приняло их. Они принесли сюда только смерть для Вени и Доджа. Следующей должна была стать Таня, а затем – и он сам.

«Бежать, бежать отсюда!» – вдруг осознал профессор, – «куда угодно, лишь бы подальше. Эта земля убьет нас, мы здесь чужие».

Над домиком еще курился дымок, дрова в топке постепенно прогорали. Печка медленно остывала, а ледяные щупальца мороза пробирались в комнаты, чтобы сковать холодом всё внутри. В сарае беспокойно заржала белая кобыла, но её голос заглушил гул вертолетных лопастей. «Шмель» поднялся в воздух, сдул с крыши снег и полетел на запад.

«Еще немного – и всё закончится. Только бы её спасти, а дальше уже не важно. И не страшно. Еще недавно было страшно, а теперь нет. Не для меня придет весна, не для меня Дон разольется», – неожиданно вспомнил слова старой песни Альберт Борисович. Он понимал, что до весны ему не дожить. Да особо и не хотелось. Болезнь Тани опустошила его изнутри, он перестал бояться смерти. Когда так часто с ней сталкиваешься, то начинаешь привыкать. А бояться того, к чему уже привык, – как-то странно.

Неожиданно Таня пришла в себя и открыла глаза. Но вместо лиц, увидела лишь размытые силуэты. Затем девочка услышала нежный успокаивающий женский голос и почувствовала заботливое поглаживание.

– Ангелы…, ангелы, заберите меня, – прошептали посиневшие губы, но никто не смог разобрать ее слов.

Болото лихорадки на мгновение выплюнуло малышку, но лишь для того, чтобы