Чайная «Лунный серп» - Стейси Сивински

шептала ласковые слова и обещания, да так нежно и тихо, что их едва ли можно было разобрать. Слова напоминали легкие дуновения весеннего ветерка, и дневник потихоньку расслабился, позволяя ей откинуть обложку и перевернуть страницу.

Осмелев, Беатрикс сменила тактику и заговорила громче, чтобы ее чары приобрели бо́льшую силу. Ее заклятия пушечными ядрами обрушивались на бумагу, и пока она снимала магию слой за слоем, она стала замечать выцветшие надписи, сделанные почерком ее матери. На это у нее ушли все силы, но Беатрикс была намерена на этот раз подчинить зачарованные строки своей воле и прочесть то, что скрывалось за защитой.

Наконец она смогла разобрать несколько слов – чернила потемнели в некоторых местах ровно настолько, чтобы она рассмотрела аккуратные изгибы гласных и согласных:

вместе

сильные

Судьба

катастрофа

любовь

безнадежно

сделка

К бровям Беатрикс начали скатываться капли пота, пока она всеми силами старалась удержать дневник открытым и понять, как все эти слова связаны друг с другом. Ей нужно было приложить больше усилий, чтобы проявились полные предложения, которые могли бы помочь спасти ее и ее сестер.

Но в тот момент, когда она приблизилась к тому, чтобы снять последний слой магии, слова закружились и расплылись, как вспугнутые светом свечи божьи коровки в погребе. Они метнулись к центру дневника, где Беатрикс удалось пробить брешь в заклятии, и затем магия дневника разом восстановилась, словно вернулась на место тугая резинка, которую слишком сильно натянули. Ошеломленная, Беатрикс потеряла контроль над чарами и бросила дневник на стол.

Она откинулась на спинку стула и уставилась на дневник, прижав руки к груди и опасаясь, что он может укусить ее, если она до него дотронется. От пугающей мысли, что тетрадь больше не позволит ей открыть свои страницы, по спине Беатрикс побежали ледяные мурашки, и слезы, порожденные страхом и разочарованием, потекли по ее щекам. Как часто бывало в магазине, ей дали задание, и она не смогла его выполнить, даже несмотря на то, что ставки были так высоки и это грозило разрушить все, чем она так дорожила.

Уже не в первый раз Беатрикс задалась вопросом, зачем их мать так старалась скрыть свои записи. Последние несколько месяцев она утешала себя мыслью, что Клара Куигли, как и большинство людей, хотела удостовериться, что у нее есть безопасное место, куда она могла записывать свои радости и тревоги, где могла сделать их более осязаемыми, чтобы почувствовать себя услышанной, не рискуя просить кого-то ее выслушать. Но сейчас, когда Беатрикс начинала догадываться, насколько могущественными были заклинания, наложенные на дневник, она уже не была в этом так уверена.

Что же их мать так отчаянно пыталась скрыть?

Беатрикс вытерла слезы и краем глаза уловила движение дневника. Любопытная и обеспокоенная, она наблюдала, как его обложка снова открылась и из глубин переплета начали проступать слова:

Беатрикс нашла книгу со сказками, которую я пыталась спрятать на чердаке. Как я и предполагала, она пришла ко мне со слезами на глазах, оттого что все ведьмы, судя по всему, встречают несчастливую судьбу. Я утешила ее парочкой шоколадных ирисок и добрыми словами и уговорила подумать о том, что мы могли бы сделать, раз ей не нравились эти концовки. И, к моему удивлению, она вытерла слезы, посмотрела мне прямо в глаза и объявила, что напишет свою собственную историю. Думаю, в один прекрасный день она так и сделает.

Когда строчки снова растворились на страницах, Беатрикс почувствовала, как спадает напряжение в плечах и на губах появляется легкая улыбка.

Когда исчез самый последний слог, она вытащила свежий лист бумаги и снова обратилась к истории, которую пообещала сложить до конца.

Дом боролся с искушением тряхнуть стол, чтобы чернила разлились по страницам, но, когда он увидел умиротворенное выражение на заплаканном лице Беатрикс, он не решился ее тревожить. Вместо этого он наблюдал, как она, склонившись над столом, постепенно терялась в предложениях, что разворачивались под кончиком ее пера.

Но хотя половицы больше не дрожали, пока мягкий шорох слов, ложащихся на бумагу, заполнял кабинет, это не значило, что дом не беспокоился о том, чем может закончиться история самих Куигли.

Глава восемнадцатая

Яблоко

Олицетворяет запретные желания

Пока дом тревожился за Беатрикс, Вайолет прогуливалась по берегу озера, и ее шаги впервые за долгое время были медленными, как патока, стекающая с края ложки. Угнетенная предупреждениями Кэтрин и томительным зноем летнего вечера, Вайолет чувствовала себя так, будто пробирается сквозь сон, в котором знает, за какой угол завернуть, но по какой-то причине всегда пропускает знак.

Вернувшись к цирку, Вайолет смогла связать воедино хрупкую бумажную цепь из оправданий, почему она продолжала разрешать себе вновь и вновь приходить к похожему на полосатую карамельку шатру. Поначалу она клялась, что перестанет навещать Эмиля, как только утихнет ее любопытство и она сможет направить весь фокус внимания на поиски в доме. Вайолет больше, чем кто-либо другой, знала, что не может распыляться, так что ее план был следующим: избавиться от мыслей о цирке, нарушавших течение ее жизни, и вернуться к текущей задаче, как только настойчивая мелодия перестанет звучать у нее в голове.

Но проблема заключалась в том, что Эмиль и трапеции, казалось, совершенно не теряли своего блеска. И вот она здесь, месяцы спустя, все еще упорно пытается освоить один последний трюк, прежде чем попрощаться.

Слова Кэтрин все еще звенели в ее ушах, и Вайолет наконец пришлось задуматься о цене своего очарования полетом под куполом циркового шатра.

Предостережения, эхом разнесшиеся по кухне, внезапно перемешались с воспоминаниями Вайолет о матери, и она ощутила, как ускорился ее пульс, заставляя ее шагать быстрее. Ругаясь под нос, Вайолет отчитала себя за нерешительность, ведь путь, лежащий перед ней, был так ясен. Она не будет как Клара Куигли. Ее мать, ясновидящая, была ослеплена настолько, что не обращала внимания на последствия, таившиеся в тени будущего.

Настало время прощаться.

Наконец подойдя к шатру, Вайолет ухватилась за ткань и напрягла плечи, ожидая увидеть Эмиля, свисающего с перекладины или стоящего на краю платформы, готового нырнуть и выполнить новый трюк, как только он заметит ее, делающую шаг на арену.

Но вместо этого Вайолет вдруг попала в ловушку мерцающего пламени свечей и голоса одинокой скрипки. Это была медленная шепчущая мелодия, сплетающая сеть вокруг ее души и мягко тянущая вперед, как заклинатель,