Холодный век - Аркадий Габышев

Глава двадцать шестая. Ветер перемен.

– Что ты будешь делать, Хельга, если драккары Свена приплывут к Фьорхейму? – Харальд спросил у своей жены, не отрывая взгляда от затянутого тяжёлыми облаками неба. – Не впустишь ли ты холод в наш зал, который потушит огонь, что греет кости нашего рода?

Глаза Хельги, синие и ясные, расширились от яростной обиды. Она пристально смотрела на Харальда, и всё её тело напряглось, будто перед прыжком. В эту секунду ей почудилось, что она сама могла бы отсечь ему голову за такие слова, за саму мысль о возможной слабости. Но она сдержалась, вцепившись ногтями в ладони до боли. Она уважала его и, как никто другой, понимала, что терзает его душу.

– Я знаю, что тебя пугает, – голос её дрогнул, но не из-за сомнений, а от сдерживаемой мощи чувств. – Ты не боишься смерти, но тебя съедает мысль о бессилии. Но знай же, мой конунг, я – твоя сила, когда тебя нет здесь. Пока я дышу, и пока живы твои дети, никто не посмеет безнаказанно вступить на наши земли.

Она подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к холодным кольцам его кольчуги, ощущая под ними напряжение мышц. Её голова нашла уют на его широкой спине, как будто это была единственная надежная скала в мире.

– Я знаю, милая, – он закрыл глаза, и его голос стал тихим и усталым. – Каждый воин втайне боится этого. И каждому нужно услышать эти слова перед боем.

Он медленно повернулся к ней, и они крепко обнялись, забыв на миг о доспехах, о долге, о грядущей битве. Они были похожи на двух лебедей, чьи шеи сплелись в единое целое, – гордых, неразлучных, для которых смерть одного есть гибель обоих. В этот миг она не смогла сдержать дрожи, и по её лицу, прижатому к его груди, скатилась единственная слеза, горячая, как расплавленное железо.

– Не смей меня оставить… – прошептала она так тихо, что это услышал только он. – Не оставляй свою лебедушку… Одержи победу над всеми, чтобы снова вернуться и обнять меня.

Берега Норланда утопали в ледяном мареве. Густой туман и неподвижная мгла окутали скалы, цепляясь за каждую неровность камня. С хмурых, серых туч сыпался мокрый снег, но, не долетев до земли, он застывал в воздухе, превращаясь в колючую ледяную крупу, которая с тихим шуршанием покрывала мир хрустальной пеленой. Харальд со своей свитой и воинами стоял на обледеневшем берегу, наблюдая, как стихия затягивает петлю. Драккары, вытащенные на гальку, походили на гигантских морских чудовищ, уснувших в ледяном плену; их борта и свирепые носы-головы были скованы прозрачным панцирем. Тонкий лёд, лишь на днях сомкнувший у берега моря, блестел тускло, как потускневшее серебро, а по его глади гулял ветер, задувая в трещины снежную пыль и завывая в ущельях протяжно и одиноко, словно голодный волк. Солнце, бледное и расплывчатое, висело в небе, больше напоминая луну – холодный, безжизненный щит, брошенный на бархат ночи.

– Сегодня тёмные воды моря обретут цвет крови, – прошептал Харальд, и его голос был так же тих и тягуч, как ползущий по камням ледник. – Не принесём ли мы смерть на свои же берега?

Он был облачён в доспехи, в которых его род шёл в бой поколениями. Короткая, до бёдер, кольчуга-хуберг из чернёного железа, где каждое кольцо было склёпано вручную, отяжелевшая от влаги, давила на стёганую гамбезону из просмоленного холста, набиненную шерстью. Поверх кольчуги на груди крепился простой стальной умбон – наследие отца, помнящее удары десятков битв. На плечах – парные плечевые пластины, покрытые тонкой ледяной коркой, а у пояса, за простым ремнём с медной пряжкой, висел в ножнах длинный боевой нож – скрамасакс, с рукоятью из моржового клыка.

В его ручищах, сжимавших древко боевого топора, дремала сила, готовая обрушиться на тех, кого он ещё вчера называл братьями. Топор этот звали «Сгэгокси» – «Широколезвийный». Его бородатое лезвие с выемкой у древка было выковано из лучшей стали, а обух с другой стороны венчал массивный молоток, способный проломить любой шлем.

Его воины, выстроившиеся позади, были молоды. Их доспехи были проще: у иных вместо кольчуги – лишь прошитая металлическими пластинами кожаная броня, а на головах – простые стальные шапели или стёганые подшлемники. Щиты – большие, круглые, сплетённые из досок и окованные железом по краю, – они держали как свои жизни. В руках у одних были копья с длинными, листовидными наконечниками, у других – секиры попроще, а у иных за спинами виднелись луки в чехлах. Их лица, обветренные и жёсткие, дышали наглой яростью. Каждый жаждал показать себя в бою, доказать, что именно он достоин идти в щитовой стене за своим ярлом. Никто не боялся смерти, ибо верил: их предводитель приведёт их к трону. Они будут править Норландом.

Харальд так и не отправился к конунгу на аудиенцию. Он понял, что слова будут лишними. Они ничего не решат. Когда речь заходит о троне, язык бессилен; нужен топор, что разом отрубит все узлы. Белый ворон – вестник богов и великих перемен – был отослан к Свену Единовластному. Он прилетит с призывом к Морскому Змею. Древний обычай предков, не терпящий споров, требующий крови и единовластия. Боги норландцев не терпят разногласий, и когда слова бессильны, в бой идут драккары и железо. Как было испокон веков: молодой волк бросает вызов старому, чтобы занять его место. И в живых останется лишь одна стая.

Битва будет в море, в виду Норланда, чтобы сама земля предков стала свидетелем. Драккары врага будут потоплены, а враги – все до единого – убиты и отпущены на дно, ибо главный бог норландцев Вотан благословляет лишь одного. Так воздух пропитается хрипами и криками боли; так бог ветра Хьёри унесёт души мёртвых воинов в свои чертоги; так бог моря, ужасный змей Фионтиаматль, насытится телами побеждённых. А Норланд будет наблюдать с берега и примет только победителя.

Харальд поднялся на драккар, и под его тяжелой поступью, палуба с громким треском шатнулась, разбивая примёрзший к доскам лёд. Ледяные осколки, словно хрустальные слезы, зашуршали, скатываясь за борт. Его голос, только что тонувший в шепоте, внезапно взметнулся, как удар топора, рубящий тишину – низкий, резкий, сметающий всё на своём пути. Он был подобен первому раскату грома перед бурей, от которого содрогнулся воздух.

– Сегодня мы выйдем на море не для