Холодный век - Аркадий Габышев

конница, закованная в сталь с ног до головы, двигалась, чтобы раздавить любого встречного – будь то истмаршевец или уранхаец. Одни города сдались им, примкнув к вестмаркскому войску, другие уранхайцы сожгли дотла, а третьи, испугавшись, заключили союзы.

Дархан выстроил свою защиту хитро. Он держал пленных впереди своего строя, чтобы в решающий миг направить их живой волной на стройные ряды вестмаркцев. Они побегут – неважно, чтобы присоединиться к бывшим собратьям или в страхе перед уранхайскими стрелами. Дархана не заботили их мотивы. Главное, что они рассеются по полю, сея хаос и панику, станут живым щитом и наживкой. А там уж всадники степи сметут всех, кто не похож на них.

– Дархан – нойон! Войска Вестмарка встали лагерем в трёх днях пути от нас. С ними – ополчение Истмарша. Множество рыцарей. Тысячи лучников.

Дархан, не отрываясь, натирал жиром узду своего боевого коня прямо в юрте. Ветер гудел в дымовом отверстии, то врываясь внутрь ледяным дыханием, то вырываясь наружу, унося с собой драгоценное тепло.

– Сколько ты насчитал? – не оборачиваясь, спросил он у покрытого инеем лазутчика.

– Около десяти тысяч пеших воинов, три тысячи конных рыцарей, семь тысяч лучников. И ещё до десяти тысяч разномастного воинства Истмарша, собранного с уцелевших городов.

Дархан поднял взгляд к дымовому отверстию. Едкий дым от костра из полыни и сухого кизяка ускользал в серо – сизую муть неба. В воздухе медленно парили крупные хлопья снега, словно не решаясь упасть.

– Сегодня же пошли туда свежих «волчьих глаз». Пусть наблюдают. А сам скачи к Мункэ – тэгину. Сообщи, что я принимаю бой и, по воле Великого Тэнгри, одержу победу. После чего двинусь дальше на северо – запад и займу лагерь в том пограничном городишке – Бездружице. Немедленно в путь, возьми девять самых быстрых гонцов. Весть должна достичь ушей тэгина быстрее, чем ворон долетит до гор.

Лазутчики метнулись прочь, кто на запад, к вражескому стану, кто на восток, к Мункэ, растворяясь в белой пелене.

Дархан остался один в юрте, он опустился на корточки у самого жара костра. Пламя отбрасывало прыгающие тени на его скуластое, сосредоточенное лицо. Он достал из ножен на поясе короткий, острый уранхайский нож, лезвие которого отливало в огне синеватым отблеском. Не моргнув глазом, он провёл остриём по коже запястья, высекая три священные руны. Они значили: «Упреждать», «Успевать», «Прискакать вовремя». Этим он символично описал суть тактики: действовать не раньше и не позже, не быстро и не медленно, а в тот единственный, предначертанный судьбой миг, когда удар обретает смертоносную точность.

Кровь выступила тёмными каплями, но он не издал ни звука. Схватив горсть снега, он смыл багровые подтёки, и на мгновение на коже проступили свежие, алые руны. Затем он наклонился к костру и, зачерпнув пальцами горсть горячего пепла, втёр его в живую плоть. Пепел прилип к крови, затягивая раны и навечно вплавляя в кожу чёрный узор – вечное напоминание выжженное болью.

Затем он опустился на одно колено, прижав окровавленную руку к груди, и поднял взгляд к дымовому отверстию, где в серой мути плясали снежные хлопья. Его голос, тихий и неспешный, зазвучал под мерный треск поленьев.

– О, Великий Тэнгри, отец наш и владыка бескрайнего Синего Неба, обрати свой лик на меня и улыбнись. Услышь мои молитвы и благослови мои слова. Я, твой верный сын, с великой благодарностью в сердце снова прошу тебя: освяти мой поход. Пусть планы врагов рассыпаются, как прах, а мои ноги и стопы моего тумена ступают лишь по пути победы. Спутай дороги врагов, а мне укажи верную тропу. Я благодарю тебя за то, что привёл меня сюда, на край этих земель, дабы я мог прославить твоё имя в грядущей битве. Пусть ветер унесёт прочь наши страхи, а снег под копытами наших коней будет мягок, как пух.

Он замолк, закрыл глаза, склонил голову и, выпрямив спину, громко, чтобы небеса услышали, произнёс на уранхайском:

– Ыыт суунэ ытык хобу! Дом! Улуу Танарага уруй айхал буоллун!

Затем пролил кумыс на огонь и подложил угощения.

Тишина в юрте стала густой и звенящей, будто впитавшей в себя эту просьбу, чтобы теперь донести её до самого престола Вечного Синего Неба.

Между тем лагерь Дархана никогда не спал. Два его тумэна, двадцать тысяч всадников, днём и ночью, в полной тишине, готовились к войне. Они двигались как тени, без лишнего звука, без блеска стали. С соседнего холма никто не мог бы и предположить, что в этой снежной пустоши таится огромная, отточенная сила. За этой обманчивой тишиной скрывалась кипучая работа: плелись сети тактик, оттачивались приёмы, перестраивались тысяча всадников. Их никто не видел и не слышал, но зоркие глаза уранхайцев видели всё, а чуткие уши уже ловили отзвуки далёкого, но неотвратимого – железное эхо Вестмарка.

Здесь, на этих мёртвых, заснеженных, холмистых полях, должна была случиться битва, что решит судьбу западных рубежей. Две яростные силы готовились схлестнуться в поединке не на жизнь, а на смерть. Воздух замер, сгустившись в ожидании. Он ждал мига, когда эту хрустальную тишину рассечёт свист уранхайской стрелы и ей ответит металлический вздох вестмаркского меча.

Глава двадцать девятая. Железное эхо.

Солнце слабо мерцало сквозь пелену облаков, а когда они сгущались, на землю опускалась поистине гробовая тьма. Холод, ползучий и неумолимый, медленно превращал эту весну в подобие зимы, заковывая лужицы хрустальным льдом и сея в сердца людей смутную тревогу.

Высоко над землёй, где воздух был тонок и прозрачен, парил одинокий орёл. Его зоркие глаза, способные разглядеть мышь за версту, видели куда большее: железную змею армии Вестмарка, ползущую на юго – восток. Бесчисленные копья сверкали, как чешуя, а дым костров тянулся за войском длинным, грязным шлейфом. С этой высоты лагерь людей казался раскиданным по земле беспорядочным муравейником, жалким и суетливым, несмотря на всю его мощь.

Главнокомандующий воинством, сэр Роланд Ланси, приказал разбить лагерь у самих подножий холмов Холмогорья. Разведка, дойдя до их гребней и не заметив ни души, вернулась с пустыми руками. Осторожный Роланд приказал обнести стоянку кольцом из повозок, а шатры поставить вплотную друг к другу. В итоге образовалось немыслимое загромождение из полотна, верёвок, частокола кольев, лошадей и грузов. Лагерь превратился в настоящий лабиринт, где можно было с лёгкостью заблудиться. Он был пестрым и разноцветным, увешанным десятками гербов и знамён – каждый барон, каждый рыцарь гордился своим происхождением, родословной и сословием, выставляя их напоказ. Вся знать расположилась в