Холодный век - Аркадий Габышев

Сам Роланд Ланси был воплощением высокомерия, ибо его род – одна из древнейших и богатейших ветвей вестмаркской аристократии. Его волосы, чёрные как смоль, были уложены с тщательностью, достойной придворного приёма. Широкий лоб пересекал старый шрам – память о битвах молодости. Величавый нос с горбинкой возвышался над лицом, пока его владелец изучал большую, разложенную на столе карту Холмогорья. Его доспехи кричали о богатстве и ранге: с головы до ног он был закован в полированную латную броню с остроносными сабатонами на ногах и изящно изогнутыми налокотниками. Грудь защищала массивная кираса с ребром жёсткости, а на плечах красовались изогнутые наплечи – беви и наплечники – сполдеры, прикрывающие подмышки. На стуле рядом лежал бацинет с откидным забралом «собачьей мордой», украшенный нашлемной фигурой – тем самым драконом.

Рядом, теснясь вокруг стола, сидели его советники – такие же знатные рыцари в бригантинах, усиленных горжетами и наручами. Они что – то яростно доказывали, тыча пальцами в карту, их шёпот временами перерастал в громкие споры с другими рыцарями и их советниками. Каждый считал себя достойнее другого, несмотря на то, что главным Эрлик Фиорин назначил именно Роланда. Споры были столь ярыми, что карта едва не рвалась в клочья, и казалось, они готовы были скрестить мечи прямо здесь, в шатре.

За пределами этого «дворца из полотна» кипела иная жизнь. На краю лагеря, у повозочного кольца, толпились копейщики и мечники. Большинство из них были наёмниками – оборванцы в стёганых гамбезонах и простых железных шапелях. Они считались расходным материалом и получали жалкую плату от военных подрядчиков, нанятых Фиоринами. Эти кондотьеры уже обходили ряды, выдавая авансы и занося имена в свои гроссбухи под бдительным оком чиновника из дома Фиоринов.

Чуть ближе к центру, уже в относительном порядке, расположились лучники и арбалетчики. Их статус и плата были выше – они носили кожаные куртки, усиленные стальными пластинами, а некоторые арбалетчики щеголяли в латных ошейниках – горжетах. Их польза возросла в последних войнах: смертоносный град стрел и болтов легко выкашивал ряды и обращал в бегство тяжёлую конницу. Потому – то теперь, в этот сумеречный час, в лагере Вестмарка можно было увидеть куда больше простых лучников и арбалетчиков, чем блистающих сталью рыцарей. Война менялась, и ветер перемен нёс с востока не только холод, но и запах крови, и звон новой, безличной монеты, которая платилась за смерть.

Вечер опустился на лагерь стремительно и неумолимо, словно тяжёлая завеса, поглотив последние отсветы дня и утопив мир в гуле тревожных голосов, лязге оружия и натянутой, как тетива, тишине между ними.

– И почему я, рыцарь Ордена Пламени, должен склонять голову перед тем, кто позволил опозорить себя каким-то Годфри де Монфор?! – Голос иерея в багровой мантии прорвался сквозь гул, резкий и обжигающий, как удар хлыста. Его глаза, горящие фанатичным огнём, метали искры, готовые испепелить всё вокруг. – Разве коронуют у нас банкиры? Или наш законный государь, герцог Арахрим, уже сложил с себя полномочия, предав нас в руки ростовщика?!

С этими словами он с силой всадил клинок в стол. Сталь с глухим стоном вошла в дерево, пронзив нарисованные холмы и долины, превратив карту в символ распри. Этого жеста оказалось достаточно. Шатёр взорвался хаосом. Рыцари вскакивали с мест, их броня яростно лязгала, а голоса слились в гневный хор:

– Я предупреждал!

– Дороги назад нет!

– Наша кровь – плата за долги Фиоринов?!

– Где наш герцог?! Почему он молчит!

И в самый разгар этого кипения, этой всеобщей ярости, на стол с тяжёлым, увесистым стуком, не терпящим возражений, приземлился кожаный мешок. Туго набитый, он издавал скупой, соблазнительный звон, а оттиск печати дома Фиоринов был ясен даже в тусклом свете. Шум иссяк мгновенно, будто его горло перерезали. Гробовая тишина повисла в шатре, и сквозь неё стал слышен лишь треск смолистых свечей да завывание ветра за полотняными стенами – долгий, тоскливый вой, словно сама смерть бродила вокруг лагеря, обнюхивая частокол.

– Достопочтенные рыцари славного королевства Вестмарк… – Голос Роланда прозвучал громко, властно, но в его медных тонах по – прежнему слышалась сталь высокомерия. – Не забывайте, чьим хлебом мы вскормлены. Милость Эрлика – вот что собрало нас под этими знамёнами. И он платит нам не за распри, а за то, чтобы мы стали стеной! Стеной против дикой орды, что жаждет растоптать наши земли, спалить наши города и развеять прах наших алтарей по воле степного ветра! Они увезут в рабство наших жен и детей, а на месте наших разрушенных замков, будет пастись их скот!

Окривив лицо, он обрушил кулак на стол, отчего затрещали доски. И на фоне леденящего душу воя непогоды его слова обретали зловещую, почти пророческую весомость.

– Если мы и дальше будем грызть глотки друг другу, то все до единого ляжем здесь, в этих безвестных холмах! И наши бесплотные тени будут вечно брести по этим тропам, под пересмешки кочевников, нашептывающих, что именно так и сгинула гордость Вестмарка!

Взгляд его, прежде надменный, стал тяжёлым и мрачным, а когда он говорил, с губ срывались брызги слюны, сверкая в огне света.

– Эрлик возложил бремя командования на меня! На мои плечи! И теперь это – мое проклятие или же моя слава! – Его палец, словно обнажённый клинок, указующе прошелся по лицам собравшихся, а затем сжался в кулак. – Мы сомкнём ряды! Мы ударим, как монолитный кулак судьбы! Мы пронесёмся по их орде, словно каменный шквал! Во славу Пламени! Рыцари Вестмарка! Помните о своей клятве! Гордые рыцари Вестмарка! Храните свой очаг! Славные рыцари Вестмарка! Во славу Пламени! Во славу Пламени! Во славу Пламени!

Его слова подействовали. В едином порыве, с рёвом, в котором смешались ярость, отчаяние и жажда жизни. Рыцари вскочили. Стол заходил ходуном, отталкиваемый латными перчатками. Воздух в шатре содрогнулся от мощного, слившегося воедино клича, который, казалось, мог разорвать полотнище крыши: «Во славу Пламени! Во славу Пламени! Храни клятву и очаг!»

Далеко на гребне одного из холмов, озарённый бледным, холодным светом луны, застыл одинокий всадник. Без единого двжиения, он наблюдал за огнями лагеря и слушал доносящийся сквозь ветер гул. Медленно подняв руку, затянутую в грубую кожу, он подал беззвучный знак. С небес, разрезая тьму, спустилась тень и легла на его руку, сложив мощные крылья. Орёл. Ещё мгновение – и всадник, как порождение ночи, бесшумно растворился во мраке, оставив за собой лишь