Холодный век - Аркадий Габышев

Вторая стена, «Стена Стрел», была ниже, но коварнее. Её зубчатые парапеты и многочисленные бойницы, расположенные в шахматном порядке, позволяли арбалетчикам и лучникам косить врага перекрёстным огнём, не оставляя мёртвых зон. Пространство между первой и второй стеной, «Проход Скорби», представляло собой идеальную ловушку – узкий коридор, простреливаемый со всех сторон.

Но главным сюрпризом была третья, внутренняя стена, скрытая от посторонних глаз. За ней лежала обширная «Площадь Последнего Суда» – открытый плац, окружённый высокими стенами с галереями, укрытыми сплошной деревянной кровлей. Врага, прорвавшего две линии обороны, здесь встречали плотные квадраты пикинёров, а с галерей на него обрушивался град камней, стрел и горшков с негашёной известью. Крепость внутри крепости, цитадель, которую ещё никому не удавалось взять приступом. Лангоманы привыкли разбивать врага в чистом поле, доходя до стен лишь для того, чтобы хоронить павших.

Сейчас за этими стенами кипела лихорадочная работа. Город готовился к обороне и к триумфу. На подступах, превращая поле в ад для конницы, вырастали ряды ям, замаскированных хворостом и снегом. Земля усеивалась тысячами «чесноков» – четырёхконечных железных шипов, всегда падающих остриём вверх. Сапоги лангоманской пехоты имели толстые подмётки из многослойной кожи.

Во главе обороны стоял человек, чьё имя уже стало легендой в наёмных кругах – Эрхард Борке, по прозвищу «Узорчитая Смерть». Он был уроженцем Бурь, город доверил ему свою судьбу, ибо там, где сражался Эрхард со своей «Железной Бригадой» пикинёров, не оставалось живых врагов. Среднего роста, лысый, с рыжей бородой, он поражал прежде всего глазами – светлыми, безумно-весёлыми, постоянно бегающими, будто видевшими на поле боя не смерть, а великолепное представление.

Его одежда была вызовом всему миру: плащ, сшитый из обрывков знамён разгромленных им армий. Его латы, искусной работы, сияли отполированной сталью. Эрхард много говорил, жестикулировал, орал и смеялся, заряжая людей не только одним боевым духом, но и еще какой-то бесшабашной, заразительной лихорадкой.

– Железные жители Бурь! – его голос, хриплый от постоянного напряжения, легко достигал дальних рядов. – Скоро к нашим воротам прискачут гости! Степные тарпаны, поросшие шерстью, как дворняги! Они привезут нам дары: свои стрелы – в наши щиты, свои головы – на наши пики, а свои кости – для наших псов!

Толпа ответила грохотом одобрения. Его шутки были грубы, оскорбительны и попадали точно в цель.

– Откроем ли мы им? – притворно спросил он, прикладывая ладонь к уху.

– НЕТ! – проревела тысяча глоток.

– Правильно! Ибо у них даже лестниц таких нет, чтобы достать до наших девичьих теремов! У них только луки да сабли, а против нашей стали – это всё равно что щекотать медведя!

Но за этим шутливым фасадом скрывался холодный, как сталь его пик, ум и тревожная змея, точившая сердце. Эрхард знал, что падение Истмарша было стремительным и страшным. Он помнил сказки, которыми пугали в детстве: о кочевниках, рождающихся в седле, об их орлах, что летают высоко и передают увиденное хозяину, что их стрела облетит весь мир, но всё же найдет свою цель.

– Лангоманы! – снова взревел он, заглушая внутренний голос. – Завтра мы напишем для них новую сказку! О том, как степная река разбивается об железные скалы! Как гордые кони становятся похлёбкой! А потом… – он сделал драматическую паузу, подняв вверх указательный палец, и толпа замерла, – …потом мы посчитаем их дары и решим, стоило ли нам вообще беспокоиться!

Город взорвался смехом и рёвом. Но когда Эрхард сошёл с помоста, его лицо стало каменным. Он прошёл в пустую казарму, где его ждал старый оруженосец, служивший ещё его отцу.

– Ну что, старик? – спросил Эрхард без обычной бравады. – Говорят их десятки тысяч, а то и больше.

– Говорят, – кивнул старик. – Но за стенами Бурь хоть и сотни тысяч – это просто число.

– Они взяли почти все города Истмарша, – тихо произнёс Эрхард, глядя на карту. – Но никогда не брали нас. Мои предки дали им по зубам. Дам и я. Просто… хочется знать цену их нового предводителя. Что он видит, когда смотрит на наши стены?

– Он видит могилу своей гордыни, хозяин, – буркнул оруженосец.

– Или план будущей победы, – поправил Эрхард. – Всё равно. Завтра мы спросим его об этом лично.

Ночь опустилась на Бурь, и город, этот исполинский железный зверь, притих, затаив дыхание. Улицы погрузились в непривычную тишину, нарушаемую лишь мерным шагом патрулей да скрипом флюгеров на башнях. Он спал тревожным, коротким сном воина перед битвой – сном, в котором ещё возможна победа. Завтра ему предстояло проснуться либо в сиянии немеркнущей славы, либо в последнем, всепоглощающем пожаре. Город Бурь ждал.

Глава тридцать четвертая. Железный порядок против воли неба.

Двадцатитысячная орда раскинула свой временный город из войлока и кожи на заснеженном поле, отделённом от Бурь лишь мёртвым пространством, усеянным «чесноками». Сам город-крепость стоял серой железной скалой, и его стены под низким небом поблёскивали влажным, зловещим блеском. Небо почернело от воронья – целые тучи каркающих вестников слетелись на пиршество, что должно было начаться. Для лангоманов это был дурной знак, но для уранхайцев, чьим тотемом часто был ворон – благословение.

Из-за стен доносился гул, лязг и невнятные крики – армия Бурь перестраивалась, занимая позиции на башнях и стенах. Средь белой, безжизненной пустыни крепость дышала, как живой исполин: из сотен труб струился дым, смешиваясь с низкими облаками, и казалось, от неё исходит скудное, но упрямое тепло. Утро было ледяным, колючий снег сек лицо, а ветер гулял по полю, завывая в пустых глазницах ещё не достроенных осадных машин.

В ставке Мункэ кипела тихая и сосредоточенная работа. Воины приходили и уходили, докладывая, получая приказы, их лица были суровы и лишены суеты.

– Мункэ-тэгин! – Воин, покрытый инеем, преклонил колено. – Всё поле усеяно железными шипами. Нашим коням не пройти. Стены – три кольца, каждое несет смерть больше предыдущей. Запасов у них, по словам перебежчиков, хватит на годы. И ещё… наших послов не впустили. Со стен ответили стрелами.

Мункэ, не отрываясь, точил свой длинный, уранхайский нож о мелкозернистый камень. Ритмичный, шипящий звук был единственным ответом. Лишь через мгновение он взмахнул рукой – жест, означавший «понял и освободи». Воин склонил голову и вышел.

В глубине юрты, в клубах дыма, сидел Кульган – нойон. Его старческие, острые глаза наблюдали за тэгином безмолвно, с холодным интересом учёного, ждущего развязки сложного эксперимента. Он верил в ясновидение, но еще больше в его ясность ума, и эта ясность сейчас читалась в