Холодный век - Аркадий Габышев

Он тронул коня, двигаясь вперёд. И теперь оба знали – они несут с собой не только отчаяние, но и упрямую надежду, что даже в ледяной пустоте может родиться семя жизни.

Глава тридцать первая. Холод.

«Кто действует без раздумий, тот уже давно обо всём подумал».

Старый нойон склонил голову, и седые пряди, упали на его плечи, покрытые дорожной пылью и тончайшей изморозью. Он не стал приближаться к огню, оставаясь на границе света и тени, будто принёс с собой часть той ночи, что царила за стенами войлочных стен.

– Мой тэгин, – продолжил он, и в его голосе зазвучала привычная для Мункэ нота – смесь безграничной преданности и холодной, испытующей мудрости. – Орёл не раздумывает, падая на зайца. Река не раздумывает, точа камень. Их воля – уже действие. Такова и твоя воля. Тэнгри шлёт свои мысли через молнии.

Он сделал паузу, дав Мункэ ощутить вес этих слов.

– Я видел дым над Белокаменной за три дня пути. Он стелился по земле, как чёрная траурная лента. И понял – это дым не от печей. Это дым от погребального костра целого мира. Ты не просто взял город, а показал свои намерения.

Кульган наконец сделал шаг вперёд, и огонь осветил его лицо – жёсткое, как старый дуб. Его глаза, тёмные и пронзительные, уставились на Мункэ. Он уселся у костра напротив Мункэ и продолжил.

– Я отправил своих лучших «волчьих глаз» на все четыре стороны света. Подкупил летописцев, шаманов чужих племён и даже городских писцов за рекой. Но никто не принёс точного ответа. Ни свитков, ни легенд, ни даже страшных сказок у камельков о нём.

Всегда собранный Кульган выглядел растерянным. Мункэ заметил, что его обычно спокойные руки слегка дрожат, перебирая застывшие на шнурах амулеты. Мудрый нойон смотрел в пространство юрты, будто искал ответ в узорах дыма, уходящего в тёмное отверстие над головой.

– Вот что поселилось у меня в груди, тэгин. Он несёт стужу, когда земля должна была вздохнуть полной грудью – принёс зиму в самое сердце весны. Но перелётные птицы не вернулись, медведи не вылезли из берлог, и шерсть на наших конях осталась прежней. Мир замер, будто само время сломалось.

Мункэ прервал его, и его голос прозвучал твёрдо:

– Значит, это не природа и не гнев богов наших и чужих?

– Нет. Скорее… это пленник. Пленник, вырвавшийся на свободу из такой темницы, о которой мы и не догадываемся.

– Тэнгри… Почему же он не защитит нас?

– Наш бог всемогущ. Всё происходит по его воле и желанию. Он защищает, но нашими умами, нашими руками и нашими сердцами. Он дал нам ветер – чтобы скакать, лук – чтобы стрелять, и волю – чтобы не согнуться.

– Кто растерял веру, тому не выжить. Он благословляет тех, кто не сдаётся, даже когда небо кажется пустым.

– Ты прав, сын степей. Наше оружие против него – наша вера. Вера в Тэнгри и в нашу волю, которая твёрже горной породы.

Наконец лицо Кульгана посветлело. В его глазах, словно из-под пепла, вспыхнул знакомый Мункэ огонь – теплый, ясный, неумолимый. Тэгин узнал ту самую, чуть насмешливую улыбку старого воина.

– Но, мудрый Кульган, он разумен. Он убил правителей за одну ночь, не тронув стражу у их покоев. Вот что я понял: он действует на тех, кто знает о нём. Чувствует его. Боится его. Нас же… он пока не может сломить. Наша воля для него – как скала посреди равнины.

– А как же те, кто о нём ни разу не слышал и не видел? – спросил Кульган, и в его голосе прозвучала тревога.

– Это счастливые люди. Они и войну не заметят. Будут пасти свой табун, пить кумыс и петь песни, пока мы греем руки у пламени, что он же и разжёг. Таков наш удел, Кульган. Мы сами избрали эту жизнь – смотреть в лицо буре.

– Пусть же наш народ живёт вечно, а наши степи однажды снова зацветут!

– Да будет так! И помни: Холод доберётся до тебя в тот миг, когда ты дашь слабину. Стоит тебе на него посмотреть – он тут же посмотрит в ответ. Прямо в душу. Но если ты встретишь его взгляд с улыбкой, и в тебе не будет ни капли страха, лишь знание, что Тэнгри с тобой… он отступит. Он ненавидит твёрдую землю под ногами.

Кульган наконец громко рассмеялся – старый, гортанный смех, от которого задрожали мелкие предметы на низком столе, а пламя в очаге метнулось в сторону.

– О, мой тэгин, лучший из лучших! Твои мысли бегут в ногу с моими! Я не знал никого, кто был бы мудр, как я, но при этом отважен, как точная стрела, пущенная в сердце бури! Позволь же мне представить тебе двух путников. Они… видели многое.

Кульган щёлкнул пальцами. Полог юрты откинулся, и стража ввела двух мужчин – старика с лицом, старого дерева, и молодого мечника с пустыми, выжженными глазами. От них тянуло сыростью снегов, дымом и дальней дорогой.

Низкий стол ломился от яств: дымящееся вареное мясо,кровяная колбаса, оладьи, замороженная рыба, гора ягод и главное украшение стола – деревянная чаша, чороон, с кумысом. Эриан с удивлением отметил, что даже здесь, в самом сердце вражеского стана, уранхайцы соблюдают свои ритуалы – трапеза была неизменной, словно островок привычного мира в океане хаоса. Его взгляд скользнул на Мункэ. «Слишком молод, чтобы уже быть легендой…» – промелькнуло у него в голове. «Но это уранхаец. И говорят, он провидец». Старик же вёл себя спокойно, почти отрешённо, будто всё происходящее для него было обыденностью.

Их усадили напротив тэгина.

– Ешьте. И говорите всё, что знаете, – сухо, без предисловий, приказал Мункэ, его пронзительный взгляд, не отрывался от гостей.

Первым заговорил Эриан. Голос его сначала срывался, но затем набрал силу. Он рассказывал о Крепости Чёрного Клена, о пустоте, что вырвалась на свободу, о бегстве, о мёртвых деревнях и воинах в чёрных латах. Старик же, коротко и буднично, дополнил его рассказ об орках, появившихся из тьмы, словно порождение ещё одного кошмара.

– Значит, этот Холод все – таки был узником. Но… орки? – переспросил Мункэ, и его лицо оставалось каменным.

– Да, великий тэгин. Орки. Их было множество. И, кажется, это лишь их лазутчики. Разведка. Основная орда, возможно, уже в пути.

Мункэ и Кульган обменялись одним мгновенным, но невероятно насыщенным взглядом. В юрте повисла густая, звонкая тишина, нарушаемая лишь