Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

добавила она во внезапном порыве вдохновения, – ты можешь завоевать расположение своих подданных. Не секрет, что Кесатх делает с сардовийскими пленными, но сейчас выпала возможность показать, что твое правление отличается от правления отца, что ты способен проявить милосердие.

Аларик фыркнул:

– Если не будет наказания, из ниоткуда появятся новые амбициозные мятежники. Если я смягчу позицию в вопросе национальной безопасности, люди увидят только то, что я не так силен, как отец, и не могу защитить нашу родину, как он.

– Как отец, который причиняет тебе боль?

Едва эти слова сорвались с языка, Таласин зажала рот ладонью, но, конечно, брать их назад было уже слишком поздно. Она не хотела, чтобы это прозвучало так… бессердечно. Не хотела, чтобы плечи мужа напряглись, словно от внезапного удара ниже пояса.

– Аларик, я со…

– Не надо меня жалеть, – прошипел он, не дав извиниться. – Я не собираюсь служить козлом отпущения для вашего незнания дел Кесатха. Боль поучительна, а то, что ты называешь милосердием, не более чем слабость. И выставление моего отца в таком свете равнозначно предательству…

– П-предательству? Кого? Ты император Ночи. – Таласин шагнула к нему почти вплотную, заставляя Аларика опустить взгляд. – Ты император Ночи, – повторила Таласин, и плеск волн вторил ее словам, – и сказал на моей коронации, что хочешь изменить все к лучшему. Так когда ты начнешь?

Он сглотнул, на миг уподобившись загнанному в угол зверю. Кажется, сейчас муж боялся ее. Или того, что она может заставить его сделать.

– Отлично, – отрывисто произнес он наконец. – Я отправлю в Цитадель сообщение, чтобы они приостановили процесс дознания. – Аларик помрачнел, показывая, что и у загнанного в угол зверя есть зубы. – Однако если это решение каким-то образом поставит под угрозу Кесатх…

– Да-да, знаю. Я займу место бывших товарищей в камере пыток.

Таласин ехидничала, хотя… Существовала вполне реальная возможность, что так и будет.

Но Аларик моргнул.

– Не неси чушь! – рявкнул он. – Я никогда не допущу…

Осекшись, он отвел глаза. При этом резко дернул шеей, охнул, выругался и застыл.

Аларик почти никогда не бранился. Таласин пристально посмотрел на него. Кончики его ушей рдели, словно от смущения.

И она сложила два и два. Все это время он спал в кабинете, в комнате, где не было даже дивана…

– Не мог бы ты, пожалуйста, провести эту ночь в кровати? – требовательно спросила она.

Аларик покачал головой – медленно, но решительно, явно преодолевая боль в мышцах.

– Нам нужно хорошо отдохнуть и быть в наилучшей форме к третьему в этом месяце затмению, – продолжила Таласин. – Последнему перед Безлунной Тьмой. Возможности настроить усилители больше не будет. Представь, что ты подставишь все под удар из-за затекшей шеи…

– Ладно.

– И кроме того… ой. – Она резко умолкла. – Не привыкла, что ты соглашаешься.

– А я не привык, чтобы кто-то пилил меня, пока не сдамся, – пробормотал Аларик. – Но все мы должны чем-то жертвовать.

Он настоял на том, что сам поведет яхту к берегу, и у Таласин создалось ощущение, что это гордость потребовала доказать его состоятельность. Доказать, что негнущаяся шея не вывела его из строя.

Она бы, наверное, запротестовала, но с Алариком, как и с ненаварским двором, все сводилось к возможности самостоятельно принимать решения. Однако, едва он отвернулся, чтобы направить корабль к дому, Таласин, не сдержавшись, показала мужу язык.

Глава пятнадцатая

Ему снилась она.

Вообще-то, по правде говоря, это мог быть кто угодно, поскольку лица он не видел, только чувствовал тело, но то, что он чувствовал, было похоже на нее – нежная кожа, обтянувшая крепкие мускулы, расплавленный солнечный свет в его руках. Она снова и снова повторяла его имя, каждое прикосновение было утешительным, как тихая гавань во время шторма, и нежным, как прощение. Она страстно отвечала на поцелуи, словно они жили в мире, никогда не ведавшем войны, где он был желанным и обожаемым, – и именно поэтому стало понятно, что это он.

Аларик открыл глаза навстречу бледному утру, просачивающемуся сквозь щели между занавесками. Реальность возвращалась постепенно, складываясь по кусочкам из образов и ощущений. В какой-то момент ночью, а может, в предрассветные часы, они с Таласин встретились посреди кровати. Аларик притянул жену к себе, так что ее спина прильнула к его груди, и свернулся калачиком, обняв одной рукой, а другой сжимая сквозь ночную сорочку ее грудь. В какой-то момент сон просочился в явь, и он, прижимаясь набухшей плотью к ее ягодицам, бестолково тыкался в нее.

Аларик знал, что должен остановиться. Должен отлепиться от Таласин и перебраться на свою половину кровати. Но был слишком заторможен, чтобы мыслить здраво, слишком расстроен из-за незавершенного сна, слишком переполнен чувствами.

И Таласин тоже двигалась. Двигалась вместе с ним, виляла бедрами, добиваясь лучшего угла соприкосновения. Тихонько застонав, она пробормотала что-то бессмысленное, и звуки эти пронзили сердце, возвратив при этом рассудок. Это неправильно. Она же, несомненно, все еще спит, грезя о ком-то, кто куда добрее его. Аларик хотел отпустить, но едва попытался отвести руку от ее талии, Таласин вцепилась в него, вонзив тупые ногти в бицепс, удерживая на месте. И вытянула шею, чтобы посмотреть на него, достаточно, чтобы он убедился, что веки ее не сомкнуты и губы приоткрыты. Потом вновь отвернулась, пряча лицо в подушку, и потерлась о него всем телом.

Как зачарованный, он наклонил голову, коснувшись губами изгиба шеи. Таласин выгнулась на его груди, протянула руку, зарыв пальцы в волосы. Твердый сосок ткнулся сквозь тонкую ткань сорочки в подушечку его большого пальца, и кровь взревела в ушах Аларика. Он сделал это, она позволила, и солнце уже взошло, залив занавески янтарным светом, золотистые лучи вторглись в комнату, упав на кровать, на которой они с Таласин раскачивались в неуклюжей имитации соития. Но, какой бы нелепой ни была их возня, как бы ни надрывались остатки здравого смысла, крича, что он не должен этого делать, все равно это было удивительно и ново, и он уже почти…

Аларик оторвал руку от пояса жены и положил ладонь на ее шею. Раскрасневшаяся кожа согрела прохладный металл обручального кольца на пальце.

– Если бы ты всегда была такой покорной, – прорычал он.

Таласин пихнула его локтем в живот. Сильно пихнула.

– Да пошел ты.

И хотя она – буквально – вышибла из него дух, Аларик не сдержал ухмылки. В отместку он ущипнул Таласин за грудь, и она взвизгнула, извиваясь в крепких