Долгожданная кража - Евгений Васильевич Шалашов

хохотнул. – Я же тебе говорил, переходи к нам. А предложение до сих пор в силе. Ты же у нас почти дипломированный юрист, хоть и без диплома. У меня с нового года две девки в декрет уходят, а Михаил Александрович вообще на пенсию намылился, комиссию проходить станет. И кем их заменишь? Правильно, тобой. Будешь настоящим делом заниматься, не то что в своей тюрьме.

Словечко «тюрьма» в речи Михалыча отдавало едким сарказмом. Он не уважал эти заведения: не милиция тебе и не зона, а так, не пойми что.

– Хочешь для начала я тебя на «глухари» посажу? Иголку цыганскую подарю: без неё никак, нитки белые. Знай, шей себе да в долгий ящик откладывай, пока розыскники преступление не раскроют. Да плюсом пару раз в месяц дежурство – сплошная лафа!

Ага, лафа. А то я не знаю, как следователи выговоры получают за просроченные дела. А иной раз могут и сами «загреметь под фанфары», как говаривал незабвенный Борис Новиков, если кого-то в камеру определят без надлежащих доказательств или освободить не успеют. Незаконное лишение свободы… Прокуратура бдит. Правильно делает, кстати. И здесь следователю надо ухо востро держать, потому что наш брат опер (тьфу ты, я ведь не опер уже!) умеет по ушам ездить, убеждать – дескать, ты только задержи, а доказательства будут. Но мне-то эти оперские штучки известны хорошо, не куплюсь.

– Ага, я же тебе обещал подумать, вот и думаю, – отозвался я.

– Ты говори, только быстренько, чего хотел-то? У меня люди сидят, – поторопил меня Рябинин.

Ну да, люди у него всегда сидят. Но у меня важный вопрос. Шкурный.

– Боря… Борис Михалыч, скажи-ка, как там то дело по краденому пальто?

– Лёха, ты по которому спрашиваешь? У нас их штуки три. Ты про своё? Про то, которое из общаги украли?

– А про какое ещё? – хмыкнул я.

– Так что с ним сделается? Само пальтишко лежит где-то у вора, если тот его не перепродал. А так – глухарь. Дело я Балашову отдал, а что он? Только формальности выполнит. Отдельное поручение твоим бывшим коллегам отписал, а больше ничего. Да что я тебе объясняю, сам знаешь. Кто искать будет? В общем, не грусти, Лёха, звони, если что. Надумаешь к нам – милости просим!

Боря прав. Зацепок в этом деле никаких, поэтому в числе перспективных к раскрытию оно не числится, а стало быть, более чем на формальный набор мероприятий претендовать не может. Вроде и недолго с Рябининым поговорили, ничем он меня не порадовал, а на душе стало чуточку легче. Какие-то перспективы у меня всё-таки есть. Если что – Борис Михайлович к себе возьмёт. А Боря, как я хорошо знаю, своих никогда не сдаёт. Он сам иной раз гнев начальства берёт на себя. Потом подчинённому выволочку сделает, выскажет всё, что думает, но вышестоящему начальству про ляпы и косяки следаков докладывать не будет.

Хотя с моим переходом тут ещё бабка надвое сказала: Рябинин-то, может, и возьмёт, только кто же ему даст? То есть меня могут и не отпустить. Из каких-нибудь непонятных интересов службы, а то и из простой человеческой вредности. Говоришь, тебе там лучше будет? – На-ко вот – получи кукиш.

Наверное, не стоило ходить в общежитие к Нине, но удержаться не смог. И сразу, как только освободился после дежурства, сбегал к себе, переоделся и помчался на улицу Коммунистов. Место это тоже историческое. Пойдёшь прямо – упрёшься в здание педагогического института, бывшего реального училища. Из знаменитостей, что там учились – цареубийца Николай Рысаков и поэт Игорь Северянин. Символично, надо сказать.

И на улице ещё остались кое-какие исторические памятники. Пожарное депо, сложенное ещё при Милютине. Оно, кстати, с момента основания и до двадцать первого века ни разу не перепрофилировалось. Общага двухэтажная, где проживают студенты, деревянная. Когда-то это была Городская управа, и здесь располагалась вся городская власть – и Городская дума, и казначейство, и полицейское управление вместе с единственной в городе каланчой. Потом чиновников становилось всё больше и больше, в скромную двухэтажку они уже не вмещались и были перемещены в более просторные помещения. А бывшее административное здание поначалу передали под жилые квартиры, а потом определили под общежитие студентов педагогического института. Каланчу, кстати, снесли за ненадобностью.

Общежитие с частичными удобствами. Есть туалет, отопление, холодная вода. По сравнению с тем, как живут учащиеся педучилища в Белозерске – условия райские. Но всё равно, чтобы помыться, приходится в баню идти, а для мелких нужд греть воду на кухне.

Когда институт разрастётся, для студентов отгрохают девятиэтажку рядом с вокзалом, а старое здание передадут под общежитие аспирантов. Вспомнилось вдруг, как один из аспирантов, обиженный на коменданта за то, что тот не выдал ему постельное бельё – мол, пропил казённые вещи, собака такая – надел тому на голову мусорное ведро. Дело-то ерундовое, уже даже и не помню, какую статью парню вменили. Кажется, хулиганство, первая часть. Реального срока аспирант, разумеется, не получил, но карьеру себе подпортил. Вообще, можно было ограничиться чем-то таким, вроде передачи материалов на товарищеский суд, но прокуратура упёрлась. Мол – хулиганство! Возможно, комендант и на самом деле бельём приторговывал, но зачем ему сразу мусорное ведро на голову надевать?

В моём будущем здание общежития восстановят, даже каланчу поставят, но сделают настолько безобразный новодел, что невольно думаешь – а может, лучше бы этот памятник истории и архитектуры сгорел в каком-нибудь из пожаров? Только как он сгорит, если пожарное депо напротив?

Показав вахтёрше служебное удостоверение – тётенька пыталась взять его в залог, словно студенческий билет, но я это дело пресёк – поднялся на второй этаж, постучал в комнату, где жила (вернее, пока живёт) моя Нина. Эх, опять меня куда-то занесло. А вдруг она теперь уже не моя?

В комнату меня не пригласили, но Нина хотя бы вышла ко мне в коридор. Встала, опершись спиной о стенку, и сказала так, что холодно стало:

– Алексей, я же вам ясно дала понять, что не желаю вас больше видеть. Ни здесь, ни в каком-либо другом месте.

Вот так, она снова «на вы».

Моя несостоявшаяся невеста смотрела куда-то поверх моей головы, а губы кривились с презрением. А я смотрел и любовался. Вся такая родная, просто она ещё не знает об этом. Родная и юная. Наверное, для меня из будущего она бы сгодилась в дочери. Нет, даже и во внучки. Нет, опять я фигню несу. Забываю, что мне не шестьдесят пять, а двадцать с