Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Наташа оставила ноутбук, встала с дивана и отошла к окну гостиной. Через чистое стекло смотрела на улицу и не видела первых этой весной нежных зеленых листочков на деревьях. Когда она начала писать свою часть романа, то стала знакомится с воспоминаниями современников Александра Сергеевича и Натальи Николаевны Пушкиных в девятнадцатом веке. Все было совсем не так, хотелось крикнуть ей, но кричать было не кому, эти люди были мертвы, остались их свидетельства, которые невозможно оспорить, но можно толковать как кому угодно. Она прочитала у ученого «пушкиниста»[9] и просто любителей посплетничать о ее жизни в девятнадцатом веке, что она была недалекого ума женщина, весьма легкомысленна и этим поведением погубила поэта. Среди тех, кто ненавидел даже память о ней была и талантливая женщина поэт[10] из двадцатого века которая написала про Наталью Николаевну Пушкину «Из всего явствует, что Пушкин не имел ни малейшего влияния на жену, что она делала все, что хотела, никак с ним не считаясь; разоряла, лишала душевного спокойствия, не пустила к себе его умирающую мать и привела в дом своих сестер, нанимала дорогие дачи и квартиры, забывала его адрес, когда он уезжал, и без устала повествовала о своих победах, жаловалась Дантесу на его ревность, сделала его (мужа) своим конфидентом, что, по мнению Долли Финкельмон, и вызвало катастрофу ….»[11]

Наталье Николаевне из третьего тысячелетия хотелось крикнуть этой женщине: «А ты своему мужу была верна? А ты его спасла?»[12]

Но кричать было некому, эта женщина до дна испила свою чашу жизни полную таланта, любви, страданий и роковых событий.

Эта женщина больна,

Эта женщина одна.

Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне[13].

Бог ей теперь судья.

Наталья Николаевна читала, то что написали о Пушкине и его жене и видела как та далекая запущенная еще в девятнадцатом веке ядовитая сплетня о отношениях Пушкиной с Дантесом, даже тут в третьем тысячелетии пачкает память Александра и Натальи Пушкиных. На душе было мерзко. Она перечитала письмо Дантеса от 20 января 1836 года к своему «отцу» и активному партнеру в их забавах барону Геккерну который в это время был заграницей:

«Я безумно влюблен! Да, безумно, так как я не знаю, как быть; я тебе ее не назову, потому что письмо может затеряться, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге и ты будешь знать ее имя. Но всего ужаснее в моем положении то, что она тоже любит меня и мы не можем видеться до сих пор, так как муж бешено ревнив; поверяю тебе это, дорогой мой, как лучшему другу и потому, что я знаю, что ты примешь участие в моей печали; но, ради бога, ни слова никому, никаких попыток разузнавать, за кем я ухаживаю, ты ее погубишь, не желая того, а я буду безутешен. Потому что, видишь ли, я бы сделан все на свете для нее, только чтобы ей доставить удовольствие, потому что жизнь, которую я веду последнее время, — это пытка ежеминутная. Любить друг друга и иметь возможность сказать об этом лишь между двумя ритурнелями кадрили — это ужасно: я, может быть, напрасно поверяю тебе все это, и ты сочтешь это за глупости; но такая тоска в душе, сердце так переполнено, что мне необходимо излиться хоть немного <…> Повторяю тебе еще раз — ни слова Брогу <или Брагу?>, потому что он переписывается с Петербургом, и достаточно одного его сообщения супруге, чтобы погубить нас обоих! <…> До свиданья, дорогой мой, будь снисходителен к моей новой страсти, потому что тебя я также люблю от всего сердца»

И второе письмо от 14 февраля 1836 года:

«Когда я ее видел в последний раз, у нас было объяснение. Оно было ужасно, но облегчило меня. Эта женщина, у которой обычно предполагают мало ума, не знаю, дает ли его любовь, но невозможно внести больше такта, прелести и ума, чем она вложила в этот разговор; а его было очень трудно поддержать, потому что речь шла об отказе человеку, любимому и обожающему, нарушить ради него свой долг; она описала мне свое положение с такой непосредственностью, так просто, просила у меня прощения, что я в самом деле был побежден и не нашел ни слова, чтобы ей ответить. Если бы ты знал, как она меня утешала, потому что она видела, что я задыхаюсь и что мое положение ужасно; а когда она сказала мне: я люблю вас так, как никогда не любила, но не просите у меня никогда большего, чем мое сердце, потому что все остальное мне не принадлежит, и я не могу быть счастливой иначе, чем уважая свой долг, пожалейте меня и любите меня всегда так, как вы любите сейчас, моя любовь будет вашей наградой; право, я упал бы к ее ногам, чтобы их целовать, если бы я был Один, и уверяю тебя, что с этого дня моя любовь к ней еще возросла, но теперь это не то же самое: я ее уважаю, почитаю, как уважают и почитают существо, к которому вся ваша жизнь привязана»[14]

Непонятно почему почти все «пушкинисты» решили, что эти письма имеют отношения к жене поэта, думала в третьем тысячелетии Наталья Николаевна. Дантес был не женат, принят в обществе, имел привлекательную внешность, пользовался успехом у женщин. Наталья Николаевна Пушкина была не единственной красавицей в Санкт-Петербурге. Почему все решили, что это я? Разозлилась Наташа. В январе 1836 года Наташа была беременна четвертым ребенком, свекровь уже тяжело болела, муж готовил первое издание «Современника», денег как всегда не хватало, ей было совсем не до романтических отношений с французским жеребцом из гвардейской конюшни. Тогда кто? Мне то какое дело до сплетен первой половины девятнадцатого века, злилась Наташа, а Наталья Николаевна Пушкина в ее сознании фыркнула и сообщила: «По слухам в свете Жорж пытался пополнить список своих амурных «побед» Амалией фон Крюденер[15]. Амалия была двоюродной сестрой Императрицы Александры Федоровны имела свой салон в свете, ее престарелый муж дипломат был ревнив. Она была очень красива и пользовалась большим успехом у мужчин. Мой муженек[16] тоже хотел пасть перед ее чарами, но я пощечиной быстро привела его в чувство. Амалия была любовницей Николая Павловича. Ей как и любой