Калинов мост - Екатерина Пронина

– Попал в бандитскую заварушку, – сказал он. – Черные археологи могли бы меня убить, но… Повезло. Только шрам остался. И дар этот дурацкий.

Юра закатал джинсы до колена, чтобы показать круглую впадинку – след от пули. Он торопливо скомкал штанину дрожащими пальцами. Егор положил ему на плечо сильную руку.

– Мы называем наши способности дарами и талантами, но наверняка никто из нас не считает это подарком судьбы, – произнес Егор. – Я получил свой, потому что не смог спасти лучшего друга.

– В моей груди бьется чужое сердце. – Инга упрямо выдвинула вперед челюсть. – Я не сожалею об этом! Я хотела жить! Но я никогда уже не увижу собственных снов.

– Я разрушила свою семью, потому что не умела держать язык за зубами. – Павла нервно усмехнулась. – Мне казалось, что правда важнее любви. И теперь я не могу перестать чувствовать ложь.

И как-то так само произошло, что все пятеро, не сговариваясь, встали в круг и положили друг другу руки на плечи. Потому что так правильно. Митя видел справа от себя тонкий профиль Юры, а слева – белое, осунувшееся от усталости лицо Павлы. Инга уткнулась лбом в мускулистое плечо Егора, а он, успокаивая, похлопал ее по спине.

Если бы фельдшер сейчас вернулся в палату, посчитал бы их, наверное, сумасшедшими или, чего хуже, теми самыми сатанистами.

Одежда Мити все еще пахла землей. В рыжих волосах Инги запуталась паутина. Павла выглядела так, будто подралась с бродячими собаками… Все пятеро молчали, потому что есть моменты, когда слова уже не нужны.

В Дачах не было приличной больницы, только травмпункт. Фельдшер, зашив рану на виске Павлы парой грубых стежков, выписал направление, предупредил о рисках и отправил ее восвояси.

– Я отсюда никуда не уеду! – предупредила она. – Скелет княжны уже выкапывают. Не сегодня-завтра всё решится, и я не хочу пропустить развязку истории!

Юра освободил для нее тахту на кухне, а сам согласился поспать пару ночей в гамаке. Митя помог ему перенести на веранду целую кипу ветхих журналов. Студент листал их вечерами, шелестя сухими страницами, и временами что-то записывал в блокнот. Митя однажды заглянул ему через плечо просто из любопытства. Там была скучнейшая статья про открытие краеведческого музея в сорок седьмом году. Красным фломастером Юра обвел имя Сидора Лукича Козоедова.

Инга нашла в шкафу ворох пледов, связанных когда-то, должно быть, бабушкой-хозяйкой, и устроила для раненой постель помягче. День пролетел в мелких хлопотах. Егор сдул пыль с древнего телевизора, который они до этого не решались включать, и стал настраивать антенну. По экрану, искаженному рябью помех, забегали маленькие футболисты.

Егор заинтересовался, принес с кухни табурет и уселся смотреть матч, время от времени поправляя антенну, когда изображение на экране искажали помехи. Когда кто-то из маленьких футболистов, семеня ножками, добегал до ворот и закатывал в сетку мяч, Егор то шумно радовался, то, наоборот, с разочарованием хлопал себя по коленям.

Митенька наблюдал за этим, свернувшись на подоконнике, будто тощий дворовый кот. Его не интересовал футбол, но приятно было, что их команда сидит вместе, словно настоящая семья. По карнизу крыши, воркуя, ходили толстые и оттого ленивые голуби. Вечерело. С полей долетало редкое нестройное мычание: в Дачах некоторые хозяева еще держали коров.

Именно Митя первым увидел знакомую иномарку – черную и хищную. Вскочив с подоконника, он помахал нанимателю рукой. Но сегодня Филипп был не один. Следом за ним из машины вышел стройный пожилой мужчина лет пятидесяти, гладко выбритый, в белой шляпе и круглых солнцезащитных очках. Митенька прикусил губу. Этого человека он знал даже слишком хорошо.

– Кто это? – спросил Юра, тоже с любопытством приникнув к окну.

Митя промолчал.

Филипп вошел первым, без стука. Лицо у него было встревоженное.

– Все живы? – с порога спросил он.

– Пока помирать не собираюсь, – крикнула Павла с кухни.

– Мы в порядке, – заверила Инга. – Мы за себя постоять умеем.

Она по-особенному улыбнулась Филиппу. Мите даже стало неловко от того, что он это увидел: такие улыбки должны предназначаться кому-то одному, нельзя на них смотреть просто так. Филипп, спрятав ответный смущенный взгляд, ослабил узел галстука и сразу прошел на кухню. Павла тут же начала рассказывать, как ее едва-едва не прикончил местный псих.

Мужчина в солнцезащитных очках переступил порог. Он снял шляпу и повесил на гвоздь. Волосы у него были почти совсем седые – будто шапка белой пены, которая поднимается над морскими волнами. Он вошел в дом по-хозяйски, даже не обтерев ботинки. Егор оторвался от мельтешения человечков на экране и преградил ему дорогу.

– А вы кто? – спросил он угрюмо.

Егор был выше и шире в плечах, но сейчас, босой, с полотенцем на плече, он выглядел маленьким и незначительным рядом с этим горделивым седым человеком. Старик опустил очки и посмотрел прямо на Митю пронзительными темно-серыми глазами, под взглядом которых нельзя было солгать.

– Представишь меня?

– Это мой Учитель, – неловко сказал Митенька, сползая с подоконника на пол. – Мой духовный наставник и пастырь нашей общины.

На лице Егора промелькнуло удивление. Люди обычно считают, что у проповедника обязательно должны быть косматая борода до пупа, неопрятное платье и громовой голос. Но Учитель оказался худым и сухим, как тростинка. И никакой бороды: он гладко брился. Рот у него был маленьким и нервным, как у женщины, а голос тихим, но властным.

– Подойди, – разрешил Учитель, протягивая тонкую руку с длинными пальцами.

Митенька приблизился и послушно поцеловал морщинистую кисть.

– Ну давайте на кухню тогда? – неуверенно предложил Юра, выдергивая нитку из рукава свитера. – Чайник вскипел.

– Мне кофе, будьте добры, – сказал Учитель.

С ним невозможно было спорить, его не получалось ослушаться. Его голос казался братьям по вере сталью, обернутой в бархатные ножны. Он прошел на кухню, и остальные двинулись следом. Егор встал у окна, спиной загородив свет. Инга села на край тахты Павлы, поближе к Филиппу. Она, казалось, не знала, куда деть руки, поэтому то собирала их в замок, то прятала в кипе пледов, то вовсе принималась расплетать фенечку на запястье. Юра, явно чувствуя себя не в своей тарелке, гремел чашками.

Неудивительно. Рядом с Учителем многим не по себе.

Митя остановился в дверях. Только сейчас он почувствовал, что прокусил губу, и противный медный привкус крови наполнил рот. Он не знал, рад ли видеть здесь пастыря. С одной стороны, у него, сироты и беспризорника, не было человека ближе, чем духовный отец.