Калинов мост - Екатерина Пронина

– Почему ты так думаешь? – спросил Егор, и взгляд его холодных белесых глаз стал цепким.

– Потому что скелет так сказал, – пожал плечами Митенька. – Благословлен я, чтобы мертвяков понимать, ясно?

Он откусил от яблока еще кусок и ухмыльнулся.

16

Митя

Учитель

Митя не любил возвращаться мыслями к тому дню, когда ему открылся особенный, темный дар – раскрывать тайну чужой смерти. Воспоминания давили на него, как толща земли, тянули в могилу, забивали ноздри запахом гнили.

К тому времени он уже несколько месяцев прожил в доме Учителя. Лица родителей пусть не стерлись совсем, но постепенно забывались. Этому способствовали и тяжелый труд на общину, и строгие порядки, и особенно странная горькая вода, которую воспитанников заставляли пить перед отбоем. После нее голова тяжелела, а сны приходили странные.

Другие мальчики часто плакали и звали мать. У них были одинаковые стриженые головы, серые и голые, как капустные кочаны. Там, где старшие названые братья неумело орудовали бритвами, оставались безобразные шрамы. Остальные дети тосковали по тому, что было до общины, и не хотели забывать, но не Митенька. В его прежней жизни было мало тепла, поэтому он первый вставал в очередь за горькой водой.

Однажды брат Иван разбудил их ранним утром. Кроме Мити, он взял с собой еще троих мальчиков его лет. Он позволил воспитанникам сбегать до нужника и ополоснуть сонные морды ледяной водой, но не разрешил позавтракать. Протирая кулаками глаза, мальчики вышли за околицу и оказались на деревенском кладбище. Здесь их ждали Учитель и старшие братья по вере. В руках они держали тонкие саваны. В земле уже виднелись черные пасти ям. Могил, как и мальчиков, было четыре.

– Вы умрете в одной своей ипостаси, чтобы возродиться в другой, – раздался гортанный голос Учителя. – Исчезнут беспризорные мальчишки, родятся пророки!

Старшие братья стали заворачивать младших в саваны, опускать в ямы и забрасывать землей. Из свежих могил вначале доносились глухие стоны, но звуки быстро стихали. Митя, дрожа от ужаса, как пойманная в амбаре мышь, ждал своей очереди. Он был последним.

Когда брат Иван попытался накинуть ему на плечи саван, смирение вдруг оставило Митю. Он выл, как бешеный, рвался из рук и лягал братьев по вере. Он даже до крови укусил Учителя за руку. Только несколько дюжих парней смогли скрутить его и уложить мордой на колкую кладбищенскую траву. Брат Иван вдавил между лопаток тяжелый сапог. Избитого и связанного, Митю кое-как запеленали в саван и бросили в могилу. Он брыкался и выл. Братья где-то сверху заработали лопатами.

Влажная, пахнущая червями и перегноем почва укрыла его тяжелым одеялом. Саван защищал глаза и ноздри, но земляная масса давила на грудь до боли в ребрах, сковывала ноги и плечи. От острого, физически ощутимого страха перед глазами плясали красные и желтые круги. Какое-то время Митя слышал только грохот собственного сердца и хлопки, с которыми лопата ровняет свежую могилу.

Повозившись, он вдруг напоролся плечом на гнилую доску. Старый гроб! Митя был здесь не один, его подхоронили к мертвецу! Чьи-то заботливые руки обняли его за плечи, погладили по голове, успокаивая. Остро запахло тухлятиной. Митенька зарыдал, размазывая слюни по савану.

«Успокойся, мальчик. Ты будешь жить долго, – прошелестел над ухом тихий голос. – Жить, чтобы нести дальше мой дар».

Митя дернулся всем телом, до хруста в суставах, и вдруг понял, что ничто его больше не сдерживает. Веревки на руках и ногах легко треснули: потом оказалось, что меньше чем за несколько минут в могиле они прогнили насквозь. Саван рассыпался, как невесомая паутина, и земля полетела Мите на голову, забилась за шиворот и в рот.

Зато он смог двигаться! И, как крысенок, начал отчаянно рыть ход наружу. Почва была мягкой и влажной после вчерашнего дождя, но он все равно изломал ногти и поранил пальцы. Митя вынырнул на поверхность, хрипя и отплевываясь. Ребра ходили ходуном, все тело болело.

Проморгавшись, он увидел, что братья по вере и сам Учитель опустились перед ним на колени, складывая руки в молитвенном жесте. Их лица светились счастьем, точно они узрели чудо.

Остальные могилы были все так же тихи. Кроме Мити, не выкопался наружу никто.

– Твой дар?

Они все смотрели на Митеньку. Инга – женщина с огненными волосами. Егор – человек, который боится зеркал и замерзших рек. Студент Юра, такой обычный и нормальный среди них. И Павла – злая девчонка с перевязанной головой. Под глазами у нее синяки, словно пятна на мордочке енота, и тушь совсем размазалась, а она даже не пыталась поправить макияж. Такие разные и такие похожие. Одна команда.

Митенька произнес про себя это слово, пробуя, как конфету, на вкус. Слово ему нравилось, и нравились эти люди. Он даже вплетал их имена в тихие вечерние молитвы, которые творил в одиночестве у образков. У него давно не было друзей. Не осталось даже братьев по вере с тех пор, как милиция разогнала общину. На деревенском кладбище нашли свежие могилы, а под землей – косточки. С тех пор им с Учителем пришлось скрываться.

– Я не родился с этим даром, – медленно начал рассказ Митенька. – Когда я был совсем малой, Учитель отвел меня на старое кладбище за холмом. Там хоронили пророков. Я лег в одну из могил, и спавший в ней дух дал мне умение. С тех пор я могу точно сказать, как умер человек, если коснусь его костей.

Договорив, Митя посмотрел на друзей с опаской. Он боялся увидеть на их лицах отвращение и страх, что так часто следуют за откровенностью. Но они кивали. Они его понимали. У каждого была своя могила и собственное перерождение.

– В каком смысле – лег? Умер, что ли? – спросил Юра, нервно оправляя рукав.

– Нет. По-обычному, – пожал плечами Митенька. – Как ты на ночь ложишься в постель.

Потом ему часто снилось, как его закапывают заживо. Он снова слышал звук падающей сверху рыхлой земли, чувствовал, как могила стискивает плечи и грудь, не давая сделать вдох, но страха больше не было, словно его забрал с собой мертвец. Было любопытство – а что там, за гранью?

– Жесть, – прошептала Павла. Глаза у нее округлились.

– А мне прострелили ногу, – неожиданно признался Юра.

У него быстрые пальцы, а в пальцах – кубик, цвета на котором меняются, на первый