Заложник - Дмитрий Чайка

найти. Стучите, и отворят вам. А это что значит? Ха-ха! Не хотелось бы, чтобы мне отворил тысячелетний зомби с божественным статусом. Тут же вроде бы царей до сих пор бальзамируют по всем египетским канонам.

Я сделал шаг в тусклую полутьму, которую едва рассеивали лучи света, лившиеся откуда-то сверху. Лабиринт — сложное инженерное сооружение, как мне сказали. Он изобилует поворотами и тупиками. И в нем легко заблудиться.

— А я и заблудился! — сказал я сам себе уже минут через пять, когда наша стайка романтиков, обремененных лишними статерами, рассосалась в безразмерных коридорах. К этой несложной мысли я пришел, когда покружился немного, сделал пяток поворотов и пару раз уткнулся в глухую стену.

— Вот блин, — расстроился я. — Царь Эней, земеля, а ты для чего все это затеял-то? Что тебе не лежится спокойно? Зачем ты сделал так, что твою могилу может найти только тот, кто знает русский язык? Что ты хотел спрятать от своих потомков? Или, может, наоборот, ты хотел таким необычным способом что-то до них донести? Ну да ладно. Как найдем, посмотрим… Если найдем…

Я пошел по коридорам, которые оказались и прямыми, и спиралевидными, и даже зигзагообразными. Во все стороны отходили темные или полутемные ответвления, большая часть из которых заканчивалась тупиком. Иногда тупики оказывались этакими миленькими комнатками, освещенными столбом света, льющимся сверху под углом. Скорее всего, они направлены в сторону юга. Слава богам, что эти шахты хоть как-то боролись с тьмой. Тут и впрямь все сложно устроено. За всем этим охренеть какой уход нужен. Вот помню, у бабки на даче ворона в трубе застряла. Едва не угорели тогда.

Я остановился, глубоко вдохнул и выдохнул, вспоминая слова жреца о том, что кого-то из нас отвезут в приют для скорбных разумом. Теперь-то я понял, что он не шутил. Проклятый каменный мешок ощутимо давит на голову, порождая панику. Даже легкий свет, который пробивается сюда каждые двадцать шагов, не спасает. Он лишь едва раздвигает непроницаемую мглу, заставляя зажечь лампу. Тут ведь даже грубое подобие спичек есть. Но лампу трогать нельзя, ее не хватит на все время.

— И правда, — бурчал я, — так ведь кукушка вылетит, и не поймаешь. Будешь в больничке кашку с ложки кушать и на лампочку смеяться.

Страшно становится до ужаса, когда представляешь, что прямо над тобой несколько метров камня и земли. И что можно орать хоть до утра, и тебя в лучшем случае услышит точно такой же бедолага, застрявший метрах в сорока. Дальше звук не пойдет, он просто умрет в бесконечных каменных изгибах Лабиринта, порожденной больной фантазией человека, очень любившего читать исторические книжки.

— Ладно, — сказал я, когда первый приступ паники прошел. — Давай посмотрим, что у нас на стенах.

А на стенах, оказывается, было много всего. Большая часть каменных плит сделаны из алебастра и мрамора, и они испещрены барельефами. Тут и переплетение виноградных лоз, и марширующие гоплиты с круглыми щитами, и даже табуны коней, несущихся в туманную даль. Я даже представить себе не могу, сколько потрачено труда на то, чтобы покрыть узорами несколько гектаров каменных коридоров. Впрочем, кое-где стены гладкие, В тупиках, например. Барельефы вырезаны на главных, если так можно выразиться, улицах, где на них попадает свет из наклонной шахты. Видимо, тратить силы, чтобы украшать кромешную темноту, не решился даже самый богатый человек на свете.

— Кстати! — я сел прямо на пол, любуясь уходящей вверх шахтой, за которой виднелся крошечный кусочек неба. — Если бы я был беспредельно богатым человеком и хотел, чтобы меня нашли, то как бы я поступил? Он же должен подсказку оставить, как оставлял их себе мой сосед-алкоголик дядя Вася. Помнится, когда он в очередной раз терял заначку, то бродил по квартире и бормотал: если бы я был ста рублями, где бы я сейчас лежал…

Я бездумно разглядывал барельеф на противоположной стене. Видно отлично, ведь именно туда попадает световое пятно. Целый ряд гоплитов, укрытых круглыми щитами, смотрел на меня со стены. А на их щитах…

— Твою мать! Твою мать!

Я трясущимися руками зажег лампу, потому что видел только часть надписи. Каждый щит нес одну букву, и все они сложились в слова: «Прямо пять».

— Чего пять? — сказал я сам себе. — Пять поворотов? Пять километров? Пять… Пять световых шахт! Ну конечно! Тут ведь больше нечего считать!

Я, почти не дыша, пошел вперед, на всякий случай разглядывая участки стен, освещаемые скудным светом, едва рассеивающим мрак.

— Пусто! Пусто! Пусто! Пусто! Есть!

Я снова сел, утирая пот, который вдруг потек ручьем. У меня даже ноги ватными стали, когда я увидел стайку резвящихся дельфинов, и разбросанные между ними буквы: «вперед два налево и один».

— Ну, шутник, в такую тебя! — выругался я, получив немалый заряд бодрости. — Но хоть дурка не грозит. Какой-никакой, а свет в тоннеле появился. Только лишь бы не тот, что в прошлый раз. Я на тот свет не хочу, у меня жена на сносях. Пропадет она без меня.

Две световых шахты я пробежал вприпрыжку, а потом нащупал узкий поворот, в который и нырнул бестрепетно. Передо мной еще одно бледное пятно и кусок стены. На этот раз на нем флотилия кораблей и буквы…

Я шел так не первый час, понимая, что проектировал этот Лабиринт какой-то чокнутый гений с каменной задницей. Ведь подсказки выстроены так, чтобы цели можно было достичь из любой точки Лабиринта. А это адский труд. Одна ошибка в установке плит барельефа, и счастливец, несущийся к заветной цели, остается в этих коридорах, пока его не найдут служители. Если найдут. Нас честно предупредили, что кладбище периодически пополняется. Охотно верю, сгинуть тут проще простого. У нас ведь ни воды, ни еды. Все рассчитано на то, что поверивший в себя бедолага навалит в штаны через полчаса блужданий, а потом сядет и примется покорно ждать помощи на одной из главных улиц. Уж они точно знакомы жрецам как свои пять пальцев. Даже я начал улавливать логику смены рисунков на стенах. Они явно что-то значат. Они своего рода ориентир, который делит Лабиринт на зоны.

— Уф-ф! — я остановился перед очередным барельефом, где прочитал: «налево и до конца».

Вот так, просто и понятно. Этот коридорчик узкий и крайне неприятный. Тут темно, как в… ну вы поняли. Он узкий до того, что приходится идти по нему