Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

Если Александр Данилович увидит его с пулей в груди… Кровь взыграет. Он отец. Он может не простить. Даже если умом поймет, что сын был предателем.

— Спрятать?

— И надежно.

Я огляделся. Мельница стояла на краю болота.

— Здесь глубокая топь. Незамерзающая. Скиньте его туда. С камнем на шее.

— А легенда?

— Сбежал. Или сгинул в лесу. Волки задрали. Мало ли людей пропадает на дорогах?

Румянцев кивнул.

— Понял. Сделаем.

Он позвал своих людей. Гвардейцы подхватили тело за руки и за ноги.

— А вещи? — спросил Румянцев, кивнув на седельные сумки Щеглова, лежащие в углу.

— Золото — в казну Тайной канцелярии. На оперативные расходы. Бумаги — мне. Личные вещи… сожгите. Вместе с одеждой. Чтобы следа не осталось.

Солдаты унесли тело в темноту. Я слышал, как хрустнул лед на болоте, как плеснула вода.

Все. Афанасий Щеглов исчез. Он стал небылицей. Как и я.

Я вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, выбивая запах гари из ноздрей. Небо было чистым, звездным. Луна освещала лес холодным, мертвенным светом.

Я сделал то, что должен был, вырезал гниль, спас Меншикова от позора, а Империю — от шпиона. Но цена была высокой.

Я снова замарался в крови.

— Ну что, граф, — прошептал я себе. — Пора уж понять, что чистыми руками историю не делают.

Ко мне подошел Румянцев.

— Все готово, Ваше Сиятельство. Следы заметены.

— Хорошо. Едем.

Мы сели в сани. Кони рванули с места, унося нас прочь от проклятого места.

Я смотрел на дорогу и думал о тех, кто стоял за ним. О тех, кто дергает за ниточки.

Они послали пешку. Мы ее съели. Теперь их ход.

Меншиков. Иллюзий я не питал. Дружба поэтов и наша связка — вещи разные. Мы — партнеры в крупном бизнесе под названием «Российская Империя». Он — капитал и «крыша», я — технологии и инновации. Брак по расчету, скрепленный взаимной выгодой.

Однако знание правды все изменит. Узнай Светлейший, что я собственноручно пристрелил его бастарда, пусть трижды предателя… Кровь перевесит любую прибыль. Зверь, у которого отняли детеныша, забудет о логике. Меня уничтожат.

Следовательно, тайна должна умереть вместе со Щегловым. Ложь во спасение. Спасение моей шкуры и Дела.

Я жадно глотал морозный воздух, пытаясь вытравить из легких въедливый запах пороха и крови. Тщетно. Он, казалось, впитался в поры.

Сани скрипнули, принимая мой вес. Румянцев сам взялся за вожжи, и кони, почуяв тепло конюшни, сорвались в галоп.

Над головой висело равнодушное, колючее небо. Точно такое же, как сто или двести лет назад.

Предательство. Почему? Ну почему они есть?

Мазепа. Старый лис, имевший всё, но подавившийся собственной гордыней в погоне за призрачной короной.

Курбский. Первый диссидент, строчивший оправдательные письма Грозному, пока приводил врагов на родную землю. Борьба за правду или банальная жажда власти?

А дальше? Декабристы, герои двенадцатого года, готовые утопить страну в крови гражданской войны ради красивых идей. Власов, любимец вождя, спасавший шкуру ценой армии. Пеньковский, полковник ГРУ, продавший ракетные секреты за английский мундир и чувство собственной исключительности. «Я спасаю мир». Как же.

Гордиевский, Калугин. Генералы КГБ, торговавшие живыми людьми, своими агентами. Партийная элита девяностых, конвертировавшая партбилеты в акции и виллы на Лазурном берегу.

Это вирус, прошитый в человеческой природе.

Всегда найдется тот, кто решит, что его недооценили. Что ему недодали. Что он умнее, талантливее начальства. Обида, зависть, уязвленное эго — идеальная питательная среда.

Щеглов был хрестоматийным примером. Ничтожество, мнившее себя непризнанным гением. Он ненавидел мой успех, ненавидел право рождения царевича Алексея, ненавидел отца за то, что тот держал его в тени. Ненависть стала топливом для измены.

Мы строим заводы, льем пушки, создаем спецслужбы. Внешний враг — австриец, турок, англичанин — понятен. Его можно просчитать, его можно победить.

Но как поставить защиту против гнили внутри? Как защититься от того, кто улыбается тебе за ужином, а под кафтаном греет стилет?

Система не давала ответа. Оставалась только паранойя. Подозрение как образ жизни. Страшная цена за власть — одиночество.

Сани вылетели из леса, и тьма сменилась слепящим сиянием дворца, который полыхал огнями. Гремела музыка, праздник набирал обороты.

Мы затормозили у бокового входа.

— Прибыли. — Румянцев спрыгнул в снег.

— Спасибо, Александр Иванович. — Я выбрался из саней. — Сегодня ты спас меня. И удержал равновесие системы.

— Служу Империи.

Поднимаясь по лестнице, я старался контролировать каждый шаг.

В дверях возник Меншиков — пьяный, шумный, великолепный в своей расхристанности. Парик съехал на ухо, камзол распахнут, глаза шарят по толпе.

Наткнувшись взглядом на меня, он расплылся в улыбке:

— А-а-а, Петруха! — Громовой голос перекрыл оркестр. — Нашелся! Идем, там такие наливки привезли — мед!

Я смотрел на его лоснящееся, довольное лицо, на пальцы в тяжелых перстнях. Светлейший не ведал, что его сына больше нет, что тело сейчас медленно опускается на дно черной трясины.

И я промолчу. Буду пить, шутить, обсуждать казенные подряды. Просто потому, что надо.

— Идем, — сказал я, через силу. — Выпьем. За друзей.

— За друзей! — подхватил он. — И чтоб враги сдохли!

— Чтоб сдохли, — эхом повторил я.

Глава 15

Мягко покачиваясь, карета разрезала тьму ночного Петербурга. Шуршание полозьев по свежему насту должно было убаюкивать, правда сон бежал прочь из-за адреналинового отходняка. За окном, в тусклом свете редких фонарей, проплывали силуэты домов, пока я пытался собраться с мыслями.

Меншиковский бал остался позади, но привкус фальши все еще висел на губах. Все эти елейные улыбки, паркетные шарканья, тосты «виват» — обыкновенный театр абсурда. Всего час назад я отправил на тот свет человека. Сына моего друга, товарища. И вот, экипаж везет меня в теплую постель, а мир вокруг продолжает вращаться, словно ничего не произошло.

Напротив, утопая в соболях, сидела Анна и молчала. Лишь внимательный, тревожный взгляд выдавал ее напряжение.

— На тебе лица нет, — тихо произнесла она. — Вид такой, словно мы едем с похорон.

Я хмыкнул, продолжая буравить взглядом темноту за стеклом.

— Похороны и есть, Аня. Хоронили совесть.

— Опять самобичевание, — вздохнула она, поправляя муфту. — Петр, ты выполнил долг. Щеглов предал нас. Он продал бы всех с потрохами при первой возможности.

— Мозг принимает аргументы. Однако здесь… — я ударил кулаком по груди. — Здесь механизм сбоит. Шестеренки скрежещут.

Повернувшись к жене, я всмотрелся