Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

Я покосился на свою одежду. Граф Женевский, барон Игнатовский. Петр оставил мне оба титула, создав юридический казус и политическую загадку. Иностранец и русский помещик в одном флаконе.

— Ваше Сиятельство скучает?

Вопрос, заданный тихим, спокойным голосом, заставил меня развернуться. Александр Румянцев, адъютант по особым поручениям. Даже лакейская ливрея сидела на нем как гвардейский мундир — осанку не спрячешь под чужим платьем.

— Скучаю, Александр Иванович. — Я понизил тон, отсекая лишние уши.

Окинув взглядом пустую террасу, где только ветер перебирал еловые лапы, Румянцев подошел ближе.

— Ест новости.

Я подобрался, стряхивая оцепенение.

— Взяли?

— Взяли.

— Где?

— Нарвский тракт. Нацелился на Польшу. Конечная точка маршрута — Вена.

Румянцев усмехнулся.

— Глупая птичка. Жадность сгубила. Тихого побега ему показалось мало, захотелось напоследок блеснуть. Оставил письмо здесь, в Петербурге. Своей пассии, актрисе из французской труппы, мадемуазель Жюли. Текст примерно такой: «Жди, ангел мой. Скоро стану Крезом, пришлю карету, и Вена упадет к нашим ногам».

— Идиот, — выдохнул я. — Гормоны отключают мозг.

— Люди Ушакова перехватил депешу. Актрису прижали — она и сдала своего ухажера. Трактир «У старого дуба», тридцать верст от заставы. Засада сработала грамотно.

Румянцев потер замерзшие руки, разгоняя кровь.

— Явился под утро. С охраной, наемниками. Прием был радушным: спеленали тепленькими, даже пискнуть не успели. При клиенте — золото. Тяжелый груз. И бумаги.

— Бумаги? — Внутри сработал сигнал тревоги. — Содержание?

— Векселя. Письма. Он вывозил архив целиком, рассчитывая на высокую плату. Секретные сведения, Ваше Сиятельство. На Светлейшего, на Наместника, на вас. В Вене он наверняка собирался торговать нашими головами.

Челюсти сами собой сжались до скрипа. Крыса. Обычное воровство его не устраивало — гад методично собирал досье, готовя плацдарм для безбедной старости. Измена наверняка планировалась давно, иначе не успел бы на скорую руку все это состряпать.

— Где он?

— На старой мельнице, пять верст лесом. Место надежное. Мои люди присматривают, а Ушаков подождет. Я даже не допрашивал его, сразу к вам.

— Личности захватчиков ему известны?

— Считает нас разбойниками с большой дороги. Лиц не светили, вежливостью не отличались. Сидит, трясется, торгуется за свою шкуру.

— Отлично. — я хмыкнул. — Веди. Разговор предстоит приватный.

— Прямо с бала?

— Лучшего момента не найти. Меншиков набрался, Петр увлеченно спорит с датским послом об устрицах. Исчезновение графа Небылицына останется незамеченным. В крайнем случае — свалят на внезапный порыв страсти. Поехал проветриться.

Румянцев повернулся к выходу.

— Сани у черного входа, за оранжереей.

Покинув террасу, мы нырнули в темноту заснеженного парка. Мороз обжигал щеки, снег скрипел под сапогами, отсчитывая шаги. Где-то позади ухнул фейерверк, рассыпаясь в небе зелеными брызгами. Праздник продолжался, не ведая, что в гнилой избушке неподалеку дрожит человек, способный одним словом превратить этот фейерверк в пепелище.

Сани — простые розвальни без гербов и фонарей — ждали у стены. Пара крепких коней прядала ушами.

— Пошел! — свист Румянцева взбодрил коней.

Они рванули, унося нас прочь от огней дворца. Лесная дорога петляла между сугробами, ветки хлестали по лицу, ветер пытался выдуть мысли из головы.

Я анализировал ситуацию. Личность предателя была мне известна, хоть мозг и отказывался принимать этот факт.

Предстояла хирургическая операция без наркоза.

Через час, сквозь частокол деревьев, проступил черный скелет мельницы. Заколоченные глазницы окон, проваленная крыша. Идеальная декорация для финала.

— Приехали. — Румянцев натянул вожжи, останавливая бег.

Выбравшись из саней, я оправил мундир.

— Ну, веди. Взглянем на твою птичку.

Гнилой остов мельницы нависал над болотом, скалясь черными провалами окон на фоне равнодушных звезд. Петли взвыли, когда плечо Румянцева впечаталось в рассохшуюся древесину.

В нос ударил коктейль запахов: сырая плесень и мышиный помет. Одинокий масляный фонарь на бочке выхватывал из тьмы облупленные стены, заставляя тени плясать пляску святого Витта.

В центре этого натюрморта, примотанный к шаткому стулу, сжался человек. Веревки врезались в запястья, ноги намертво притянуты к ножкам. Дорогой бархатный кафтан превратился в лохмотья, кружева посерели от грязи, а голова безвольно свисала на грудь, скрывая лицо.

Звук наших шагов подействовал на него как удар током.

— Кто здесь? — Хрип, вырвавшийся из пересохшего горла, мало напоминал человеческую речь. — Разбойники? Я заплачу! Золото в седельных сумках! Забирайте все, только отпустите!

Слившись с темнотой у входа, я наблюдал. Румянцев нарочито медленно поправляя перчатки, вошел в круг света.

— Золото оставь себе. — Голос адъютанта звучал буднично, как приказ каптенармусу. — Нас интересует правда.

Пленник дернулся, силясь выпрямить спину. Страх вытеснил из его голоса остатки баса, сорвав на истеричный фальцет:

— Вы хоть понимаете, на кого руку подняли⁈ Я — государственный человек! Одно мое слово и вас из-под земли достанут! Сибирь раем покажется!

Усмешка сама собой искривила губы.

— Государственный человек? — Я вышел из сумрака, но лицо оставил в тени. — А по моим сведениям ты проходишь как вор и предатель.

Фигура на стуле окаменела. Голос сработал лучше любого пароля.

— Кто ты? — шепотом проблеял он.

— Тот, кого ты оценил в тридцать сребреников для австрийской короны.

Я подошел к фонарю, позволяя свету очертить профиль.

Пленник вскинул голову. Одутловатая физиономия, украшенная живописным фингалом и рыжей щетиной, исказилась. Маленькие, бегающие глазки, привыкшие искать выгоду, теперь расширились от ужаса узнавания.

Афанасий Щеглов. Моя замена в Игнатовском, на период отсутствия. Бастард Меншикова.

— Ты… — воздух с свистом покинул его легкие. — Ты нашел меня.

— Нашел, Афанасий. Путь побега впечатляет, но Вена — плохой щит от моих должников.

Я беглым взглядом пробежался по письмам, лежавшим на столе. Весомые улики, однако.

— Я ничего не делал! — Стул жалобно заскрипел под его рывками. — Это ошибка! Я ехал по торговым делам!

— Торговым? — Пачка перехваченных бумаг, которую я взял и бросил о стол, его покоробила. — И каков же товар? Секреты Империи? Жизнь Наместника? Моя голова?

Я ткнул пальцем в верхний лист.

— Вот твоя коммерция. Письма к австрийскому послу. Расписки. Векселя. Этого хватит не просто на плаху, а на показательное колесование с трансляцией на всю Европу.

Щеглов скосил глаза на бумаги. Логика, видимо, подсказала ему, что игра проиграна. Тело обмякло, словно из марионетки выдернули нити.

— Зачем? — вопрос был искренним. — Чего тебе не хватало? Двор,