Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

— Знаешь, Аня, в моих первоначальных чертежах значились мосты, колокола и заводные соловьи для царских племянниц. Где-то на периферии сознания маячил домик у реки и мастерская, пропахшая сосновой стружкой.

Я сделал паузу, прогоняя ком в горле.

— Реальность же внесла свои коррективы. Вместо созидателя из зеркала на меня смотрел мясник. Мои машины перемалывают людей сотнями, превращая пехотные полки. Приходится убивать детей друзей в грязных сараях, интриговать и изображать мертвеца. Инженер во мне умирает. Я словно черт из табакерки, выскакивающий лишь для того, чтобы перерезать кому-то глотку.

Теплая ладонь Анны накрыла мою руку.

— Какой же ты дурачок, Петя, — в ее голосе звучала снисходительная ласка, с какой утешают нашкодившего ребенка. — Идеального мира не существует. Игрушки — это прекрасно. Тем не менее, для спокойных игр в детской необходима надежная охрана у дверей. Уютный домик у реки стоит ровно до тех пор, пока лес зачищен от волков. Иначе хищники сожрут и архитектора, и его творение.

Она сжала мои пальцы крепче.

— Убийцы прячутся в подворотнях. Ты же — сторож с тяжелым мушкетом. Твоя служба обеспечивает безопасность мне, Алексею, государю, всей России. Благодаря тебе враги не на подступах столицы, а наши деревни не пылают от факелов. Ты погрузил руки в грязь, позволив всем остальным остаться чистыми.

В ее глазах горела такая фанатичная вера, что тяжесть на душе немного отступила.

— Сторож… — я покатал слово на языке. — Звучит функционально. Приемлемо. Правда, мушкет чертовски тяжел, Аня.

— Сторож необходим. Взгляни туда.

Она кивнула на окно, где вдалеке мерцали огни верфи.

— Там кипит работа. Люди строят твои корабли. Вера в то, что эти гиганты защитят их дома, дает им спокойный сон. У них есть армия, флот, царь. И есть ты. Человек, вкладывающий меч в их руки.

— Я вкладываю смерть, Аня. «Шквалы», ракеты…

— Ты даешь им щит! — ее хватка стала сильной. — Мир — это дикий лес, Петр. Слабые здесь идут на корм. Нам нужна сила, чтобы выжить. Австрийцам, шведам, туркам, британцам плевать на наши высокие моральные качества. Их интересуют земли, руда, торговые пути. Ради того, чтобы этот кусок встал у них поперек горла, можно и нужно прикончить подлеца.

Слушая ее, я не переставал удивляться. Под шелками и фарфоровой кожей этой светской дамы скрывался стальной стержень ее предков-старообрядцев, что уходили в скиты и горели в срубах, предпочитая смерть подчинению.

— Страшный ты человек, Анна Борисовна, — усмешка вышла искренней. — Инквизитор в кринолине.

— Я жена Смирнова, — парировала она, присаживаясь ко мне ближе и кладя голову мне на плечо. — Оставь терзания. Святые на земле долго не живут. Ты человек, берущий на себя самую грязную работу ради чистоты остальных. Это тоже подвиг. Возможно, тягчайший из всех.

— Тяжелый… — согласился я, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы. — Давит.

— Справимся.

Карета свернула в ворота особняка. Одинокий фонарь у входа отбрасывал на сугроб желтый круг света.

— Щеглов выбрал свою судьбу сам. Оставь его мертвым, — прошептала Анна. — Сосредоточься на живых. На нас и том, что мы построим после войны.

— После войны… — эхом отозвался я. — Кажется, этот горизонт недостижим.

— Любая зима заканчивается. Любая война имеет конец. Мы — останемся.

Остаток пути прошел в молчании. Тепло ее тела, ровное дыхание рядом — все это работало лучше любого успокоительного. Тьма, давившая на череп весь вечер, начала рассеиваться.

Да, моя функция — сторож. Я охраняю периметр этого хрупкого мира, который мы с таким трудом возводим. Если инструкция требует открывать огонь на поражение — я буду стрелять. Хаос — слишком дорогая альтернатива.

Экипаж остановился у крыльца. Окна дома светились приветливо, обещая покой и временное перемирие с реальностью.

— Приехали, граф, — Анна поправила прическу, готовясь к выходу. — Выше нос. Завтра новый день. Новые задачи.

— Новые пушки, — уточнил я.

— И пушки. И мосты. Все построим, Петя. Абсолютно все.

Выбравшись из кареты, я полной грудью вдохнул морозный воздух — бодрящий, злой, чистый.

— Спасибо.

— За что? — она обернулась на ступенях.

Я поцеловал ее, игнорируя вопрос.

Когда она отстранилась, спустя минуту, ее смех прозвенел в ночной тишине чистым серебряным колокольчиком.

— Идем спать, философ. Утро вечера мудренее.

Охтинские верфи просыпались от канонады, способной выкрошить зубную эмаль. Стук молотов, визг пил, шипение стравливаемого пара сплетались в грубую симфонию, неотличимую от поступи войны.

Шагая вдоль эллингов, я жадно вдыхал запах свежей стружки. Простая кожаная куртка и перемазанные мазутом сапоги заменили графский камзол, оставленный скучать в шкафу. Среди мастеров и машин титулы обесценивались быстрее бумажных ассигнаций. Валютой здесь служило единственное умение — отличать сталь от чугуна на слух.

Десять корпусов — десять стальных левиафанов, наш асимметричный ответ Владычице морей.

«Ялики».

На стапелях застыли перевернутые на спину гигантские жуки: плоское днище, дубовая обшивка, усиленная листами кованого железа. Над палубой верблюжьими горбами нависали колесные кожухи, придавая судам вид грозный и нелепый одновременно.

Работа шла с ритмичностью метронома. Артели клепальщиков «сшивали» листы брони: раскаленная добела заклепка летела из переносного горна, ловилась ведром и тут же вгонялась в отверстие. Следом обрушивалась кувалда, расплющивая шляпку. Никаких лишних слов, простая механика.

У пятого номера, практически готового к спуску, я притормозил. Труба уже целилась в небо, колеса заняли свои места. Из люка, черный как антрацит, выбрался мастер Прохор.

— Давление держит? — поинтересовался я.

— Как миленький, Петр Алексеевич! — оскалился тот, размазывая пот с копотью по лбу. — Опрессовали вчера до дрожи стрелки манометра. Ни свища, ни слезинки. Фланцы на коже, строго по вашему рецепту.

— Кривошипно-шатунный?

— Подогнали. Ход плавный, люфтов ноль. Вкладыши притерли с маслом и толченым стеклом до зеркал, потом промыли.

Кивнув, я двинулся дальше. Мои идеи, грубые и уродливые детища прогресса, воплощались в металле.

Пирс встретил нас пронизывающим ветром с залива. Волны яростно грызли сваи, раскачивая пришвартованный плот, превращенный в импровизированный полигон для пусковой установки «Змея Горыныча». Артиллеристы плясали на мокрых досках, пытаясь удержать равновесие.

— Пристрелка? — бросил я Нартову. Андрей, растрепанный, без шапки, ежился в тулупе.

— Так точно. Пытаемся бить с качки. Болванками, бережем рыбу.

По отмашке ракета, «конгрива» с боковым шестом, сорвалась с направляющей, оставляя за собой дымный шлейф. Однако порыв ветра сыграл с ней